Семейный совет

Вечером того же дня, когда с работы пришёл отец, в семье Архиповых состоялся семейный совет. Втроём сели за стол в большой комнате. Вопрос был один — как жить дальше и что делать с деньгами, так неожиданно свалившимся им на голову.

Первым слово взял отец:

— Ну ты даёшь Антошка! Видимо в деда Гришу пошёл, он на войне тоже заметки во фронтовую газету посылал. Печатали. У бабы Дуси в бумагах эти вырезки где-то лежат, надо найти. Жаль не дожил, вот бы порадовался. А с деньгами… ты их честно заработал, не украл, ты и решай, что с ними делать.

Он переглянулся с мамой:

— А нам с мамой ничего такого не нужно, у нас, итак, считай, всё есть — квартира двухкомнатная, холодильник «Днепр», мотоцикл ИЖ-56 с коляской, гараж железный, дачный кооператив шесть соток с щитовым домиком, считай, в городе. Не голодаем! А что ещё понадобится, в рассрочку купим. Было бы здоровье…

Потом выступила мама:

— Я чуть в обморок сегодня не упала, сыночек, когда такую кучу денег увидела. Это же наша с отцом зарплата за три года. И ещё же будет, сказали⁈ Ты хоть бы предупреждал… а то я думала ты уроки делаешь, а ты вон что… настоящим писателем стал. Я с отцом полностью согласна, так что ты сам с этими деньгами реши, мы препятствовать не будем. И скажи, какие тебе ещё условия создать, как попросил Анатолий Васильевич, мы всё сделаем.

Антон знал, что произойдёт с родителями дальше, если сейчас не вмешаться. Отец на своём вредном металлургическом производстве очень скоро заработает онкологию почек, но ещё дотянет до того проклятого времени, когда Сбербанк, злоупотребив доверием людей к государству, подчистую ограбит не только семью Архиповых, но и вообще всех стариков в СССР. Попросту отнимет у них все их скудные сбережения, заморозив вклады. Понятно, что дело будет не в самом Сбербанке, но тем не менее…

Поэтому он сказал так:

— Дорогие мои родители! Никаких других условий мне не нужно, у меня тоже всё есть — вы, отдельная комната, тетрадь и ручка для творчества. Вашими стараниями я обут, одет и не голодаю. Да и не такие это большие деньги, чтобы из-за них сыр-бор разводить, хотя, конечно, приятно, я на такое не рассчитывал.

Он внимательно посмотрел на родителей, сказать, не сказать? Сказал:

— Я много читаю, и это не только художественная литература. Видимо, кроме писательского гена деда Гриши во мне проснулась и кулацкая интуиция деда Осипа. И эта самая интуиция мне подсказывает, что деньги у нас с вами ещё будут, а здоровье ваше не вечно.

Он сделал паузу. Отец слушал удивлённо подняв бровь, а мама — испугано, прикрыв рот ладошкой.

— Пап, срочно меняй работу, дольше проживёшь! — тихо, но твёрдо сказал Антон. — Лучше иди к своему другу Дядьколе Соседову сторожем в наш дачный кооператив. Чтобы только числиться, а деньги получать, пусть его зять будет. А ты займись строительством хорошего большого дома для всех нас, чтобы там жить на постоянку. Многие же там уже даже зимуют, печки топят, как в деревне.

Никакого риска в этом предложении не было, Антон знал, что через полвека их дачный кооператив превратится в фешенебельный коттеджный поселок в черте города с дорогими домами и развитой инфраструктурой — магазинами, дачным рестораном, школой, автобусными остановками и так далее. Все участки у заводчан выкупят и там поселятся сильные мира сего — депутаты, чиновники и, просто, богатые люди. Десять минут до метро на машине.

— Я нарисую эскиз такого дома, обсудим, — продолжил Антон. — Место там хорошее, Тулка с высокого берега. Электричество и асфальтовая дорога уже есть, зимой её чистят, газ скоро подведут, воду добудем, и всё остальное сами сделаем. Можете ещё соседний участок прикупить, пока ещё дёшево продают. А то и два. Вы же оба деревенские, любите и умеете на своей земле возиться. Вот и возитесь в охотку на свежем воздухе! Урожай на рынке продавайте, если захотите, вот и зарплата.

Он сделал паузу:

— А маме… хватит ей забот, и с нами, и по дому, без всякой ещё работы. Да и собой заниматься время нужно. Женщинам по закону можно домохозяйничать до пенсии. Будет семейным кассиром! Но как скажу снимать все деньги со сберкнижки, значит нужно снимать, без промедления. Может и класть их в МММ под проценты, но тоже, только по моей команде и до поры. А потому что, у меня интуиция!

— А что такое МММ? — поинтересовалась мама, которую роль домохозяйки и семейного кассира очень даже устраивала.

— Да будет такая сволочь… пока не берите в голову, рано ещё.

Отец встал и пошёл на кухню, ставить чайник. Вопрос был исчерпан и поужинать уже не мешало. Проходя мимо Антона, он потрепал его за волосы и сказал:

— Вот ты и стал взрослым, сынок! Я подумаю над тем, что ты сказал, но это не так просто, бросить завод, на котором всю жизнь работаешь, и жить на деньги сына. А насчёт мамы никаких возражений, пусть так и будет, никогда не хотел, чтобы она работала. А роман твой мы уже в журнале почитаем, привыкли к этому формату.

— Ну так что, договор? — воскликнул Антон.

— Договор! — эхом отозвались родители.

Школьные новости

На следующее утро, подходя к школе, Антон увидел, что рядом с крыльцом стоит грузовик с фургоном и из него выгружают и заносят внутрь здания школы какие-то большие картонные коробки. На одной из них он прочитал — «Кировоградский завод пишущих машин. Электромеханическая пишущая машина „Ятрань“».

Одну коробку занесли в секретарскую зону кабинета Халтуриной, а две других потащили на третий этаж. Антон тоже побежал на третий этаж, посмотреть куда потащили? Там располагались учебные классы, школьная библиотека и читальный зал. В него-то и внесли эти две коробки.

Этот читальный зал, сколько Антон себя помнил, никогда не работал, а выполнял роль склада для всякого школьного барахла, будучи доверху забитым, в основном, сломанной мебелью — древними партами, столами и стульями, которую, пока не выйдет положенный срок, нельзя было, просто, списать и выкинуть. Такой мебели было много, школа же.

Но сейчас… Помещение читального зала было вычищено и вылизано, пахло свежей краской, на чисто вымытых окнах висели красивые шторы, по четыре в ряд стояли восемь отличных новых столов со стульями, настольными лампами, и один стол впереди, видимо, для учителя. На стенах висели портреты писателей — Пушкина, Гоголя, Лермонтова и иже с ними, и большой экран для проектора. А в углу стоял сам проектор и кадка с пальмой. И ещё была небольшая выгородка с тумбочками для двух пишущих машинок и шкаф, забитый пачками бумаги, акварельными красками, гуашью, и разнообразными пишущими и рисовальными принадлежностями — колонковыми кисточками и карандашами, в том числе, цветными. Даже новомодная точилка для карандашей была, с крутящейся ручкой.

— Ой-й, Антоша, выздоровел⁈ — приветливо встретила его библиотекарь Галина Ивановна Кормановская. — Молодец! Ты приходи после уроков, у нас тут много новых книг привезли — словари всякие толстые, фантастику, как ты любишь — Казанцев, Крапивин, Ефремов, Стругацкие, Булычёв… кого только нет. Мы теперь не хуже Гайдаровской библиотеки, даже лучше, у них многие новинки ещё не поступили в фонды.

— А откуда всё это взялось, Галина Ивановна? — растеряно спросил Антон.

— Я точно не знаю, но вроде бы шефы расщедрились, какой день уже возят и возят.

— Обязательно приду. А пишущие машинки для кого?

— Для учеников, вроде. Одна, сказали, вообще, лично для тебя. В читальном зале теперь Изабелла Яковлевна командует, спроси у неё.

Антон потрогал холодную клавиатуру, будто ждал, что она вот-вот исчезнет. Машинка была настоящей, тяжёлой, пахла лаком и металлом. Но печатать на ней про мир, где живут князь Гул Герр и Лидса Немм, ему показалось неправильным — будто он предавал ту, старую тетрадь, с которой всё и началось.

* * *

Вторым и третьим уроком была физкультура — лыжи, традиционная зимняя дисциплина Новосибирских школьников. Лыжня была проложена вокруг школьного стадиона и ещё был дополнительный виток на пустыре за школой. Ровно пятьсот метров.

Проблема была только одна — сами лыжи. Ломаные переломанные, с разномастными и разноразмерными палками и древними лыжными ботинками, стоптанными поколениями школьников. Но других не было. Поэтому, при сдаче на оценку бега на три километра, выкручивались так, что на одних более менее целых лыжах бегали по очереди. Один или одна пробегали шесть кругов и передавали лыжи другим. Ну а что делать… Некоторые ученики этим манкировали и вообще не бегали — «А мы не успели переобуться», и получали свои тройки! А кому нужна была пятёрка, иногда, приносили свои.

Но на этот раз всё было по другому. Сияющий, как начищенный медный самовар, учитель физкультуры Апполон Семёнович Неклюдов построил класс в одну шеренгу на фоне сотни новеньких беговых лыж, прислонённых к стене спортивного зала и коротко сказал:

— Спасибо шефам! Выбирайте по размеру и на лыжню!

Лыжи были хороши — марки «Карелия» и «Вятка», уже с палками и полужёсткими креплениями ботинок с дужками. Это же такое удовольствие пробежаться по морозцу на новых ходких лыжах по готовой лыжне, получить отличную оценку и вернуться в тёплый зал запыхавшимся, но румяным и с пустой просветлённой головой.

Антон посмотрел на новенькие «Карелии» и вдруг вспомнил, как в прошлом году они с ребятами передавали друг другу одну пару, смеялись и ругались, и это было нормально. А теперь всё слишком новое, слишком уж правильное…

* * *

«Что-то произошло, пока я болел — подумал Антон. — Сплошные перемены. Может кино собрались снимать про школу, типа, „Доживём до понедельника“ режиссёра Станислава Ростоцкого? Но такое кино, наше, новосибирское! А это реквизит, который потом заберут?».

Он много раз смотрел этот фильм и он ему очень нравился. А перемены в школе, просто, бросались уже в глаза.

Кроме лыж, в спортзал привезли и другой новый инвентарь — маты, мячи — футбольные, баскетбольные и волейбольные, боксёрские перчатки, футбольные бутсы, коня и козла.

В столовой на столах появились белые скатерти, а разномастные кривенькие тарелки с лейблом «Общепит», разнокалиберные кружки и алюминиевые ложки-вилки, заменили на вполне приличный одинаковый фарфор с красивым «детским» орнаментом и симпатичные приборы из нержавейки.

В коридорах появились удобные кожаные диваны и кресла весёленьких цветов. На стены повесили картины сибирских художников, в основном, пейзажи и натюрморты.

В слесарной мастерской, где у мальчиков проходили занятия по предмету «Труд», поменяли весь станочный парк. Древние монструозные — сверлильный, фрезерный и токарный станки, поменяли на компактные и современные. Заменили на новый весь сильно потрёпанный слесарный инструмент — тиски, ножовки, напильники, молотки и так далее.

В столярной мастерской появился токарный станок по дереву и новые рубанки, фуганки, стамески и струбцины. Учитель труда Василий Иванович Бубнов цвёл, как майская роза, и был трезв, как стекло. Но это неточно.

Девочкам в класс «Домоводство» привезли новенькие электрические швейные машинки «Чайка» и целый ворох тканей, обрезков, тесьмы, резинок и других швейных материалов.

Одноклассники встретили Антона, как обычно, шумно и доброжелательно, про кино никто ничего не слышал, а перемены в школе восприняли, как данность, некоторые, вообще, их не заметили. А вот учителя уже смотрели в сторону Антона каким-то новым взглядом — смесью интереса, удивления и насторожённости, словно ожидая подвоха.

А после шестого урока Антона вызвали к директору…

Разговор по существу

Халтурина была в кабинете одна. Задумчивая и сосредоточеная, она велела секретарю ни с кем её не соединять и им не мешать, пока не закончат.

— Антон! — начала разговор Елизавета Ивановна. — Наконец-то ты выздоровел. Я, пока ты болел, держала оборону одна и тебя не беспокоила, болезнь — причина уважительная. Но уже никак! Мне каждый день звонят из РайОНО, обкома, райисполкома и двух райкомов, и спрашивают, как им ещё помочь школе и тебе! Я уже не знаю, что просить, выдохлась, честно говоря, да и боюсь сглазить. Прямо сказка какая-то директорская началась. Что ни попросишь, везут!

Халтурина улыбнулась:

— Может школьный бассейн попросить построить? Место за школой есть. Ты как насчёт бассейна, а?

— А что я им такого сделал? — испугался Антон. — Не трогал никого, даже не знаю, где они находятся.

— А вот они тебя знают! И всё это, — она обвела руками. — Благодаря тебе, вернее, твоему роману.

— А-а-а, ну про роман я уже знаю, мы с мамой вчера ездили в редакцию «Новосибирских огней», они его печатать собираются в январском номере. Это Изабелла Яковлевна им его засветила, я не посылал. Неожиданно это всё, но как уж есть. Сейчас просят ещё вторую часть написать, я согласился.

— И правильно сделал! Пока ты её пишешь, я ещё много чего у этой пещеры Алладина выпрошу для школы!

— Лампы…

— Что лампы?

— Алладина, это лампа, а пещера, это сорок разбойников.

— Ну да, ну да, конечно, лампы, — согласилась Елизавета Ивановна. — И всё таки, что мне просить у этой лампы лично для тебя, давай подумаем? И ещё скажи, ты в девятый собираешься? А то уйдёшь через полгода и лампа захлопнется.

— Пещера…

— Что пещера?

— Захлопнется пещера, а лампа погаснет, — пояснил Антон.

— Да какая уж разница! Лучше расскажи мне про свои планы.

— Хорошо! Я вам расскажу, как есть, а вы уж сами решайте, кому что говорить. У меня планы такие… Закончить десять классов в «двадцатке» и ехать в Москву, поступать в Литинститут имени Горького.

— Ах-х какие хорошие и правильные планы! Конечно получить «Аттестат зрелости» и отличную характеристику именно у нас, в «двадцатке»! У нас же все условия для творчества. Даже новую электрическую пишущую машинку тебе уже поставили в читальном зале, «Ятрань» называется. Пиши не хочу, хоть в школе, хоть дома, только пиши! Я посмотрела твою текущую успеваемость за последний месяц, одни пятёрки. Поэтому на уроки можешь не ходить, я разрешаю. Через полгода сдашь выпускные экзамены на «Свидетельство о восьмилетнем образовании», а ты их сдашь, обещаю, и в девятый. А там посмотрим. Годится?

Антон хотел сказать «спасибо», но слово застряло в горле. Ему не нужна была поблажка — ему нужно было, чтобы всё оставалось как раньше: звонок, парта, доска, обычный день. А не этот странный, подстроенный под него мир. Поэтому он сказал так:

— Ну почти… Только я буду ходить на все уроки и никаких поблажек мне давать не нужно. Вторую часть романа я, итак, напишу в свободное от учёбы время, успею до июня, как журнал просит. Вы лучше сделайте так, что бы меня никто и никуда не дёргал, ни на какие олимпиады, выступления, встречи и так далее! По крайней мере, пока я школьник. Не хочу выделяться. А так мне ничего не надо, у меня всё есть!

— Ну это тебе ничего не надо, а школе надо! И много ещё чего надо! Но об этом я сама позабочусь. Никого к тебе не подпущу, пока ты у нас учишься, пиши спокойно! Договор?

— Договор!