— Ещё и ребёнка притащила! — возмущалась она, тыча пальцем в сторону Маши, которая на руках у незнакомца начала краснеть от натуги.

— Антонина Семёновна, — взяв Мари на руки, начала я, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя внутри всё кипело. Девочка пахла молоком и сном, и я машинально погладила её по спинке, пытаясь унять дрожь в собственных руках. — Во-первых, почему вы ворвались ко мне в комнату без стука? Во-вторых, почему вы орёте? В-третьих, что вы имеете против ребёнка?!

— Ты ж глянь на эту шалаву! — женщина всплеснула руками, и её цветастый халат распахнулся, обнажив мятый ночной халат. — Я её пригрела, обогрела, а она шипит! Гадюка настоящая!

— Женщина, — услышала я низкий, твёрдый голос незнакомца. Он как раз встал с дивана — высокий, слегка взъерошенный после сна, но с собранным, холодным взглядом. — Прекратите оскорблять девушку.

— А ты ещё кто? — Антонина Семёновна на мгновение опешила, прищурилась, разглядывая его дорогое пальто и ухоженный вид. Голос её стал чуть тише, но в нём всё равно сквозило ядовитое любопытство.

— Это не важно! — отрезал он. — Вы посмотрите, до чего довели ребёнка! — он забрал у меня девочку, и как ни странно, Маша сразу успокоилась, притихла, уткнувшись носом в его плечо. — Нам уже пора, — обратился он ко мне, и в его голосе послышалась мягкость, которой не было минуту назад. — Спасибо за Новый год! Мы с Машей никогда его не забудем.

— Пожалуйста, — выдавила я, наблюдая, как он ловко, несмотря на ребёнка на руках, надевает ботинки, застёгивает пальто одной рукой, подхватывает шарф, который лежал на стуле. Движения были точными, привычными, словно он носил детей на руках не первый день.

— Всего хорошего, — пожелал он с тёплой, чуть грустной улыбкой, и дверь за ним закрылась с глухим щелчком. В коридоре остался только запах его парфюма — хвоя, кожа и снег.

— Ну, Настя! — продолжала возмущаться хозяйка, уперев руки в бока. Её лицо раскраснелось, на лбу выступили капли пота, несмотря на утренний холод. — Я от тебя такого не ожидала! Чтобы к вечеру комната была освобождена!

— Уважаемая, — рявкнула я, чувствуя, как внутри закипает злость, смешанная с горечью, — вы ничего не забыли? Деньги за аренду! Я вам отдала их в полном размере и имею право здесь жить ещё месяц!

— Это мы ещё посмотрим, — прошипела она и хлопнула дверью так, что со стены посыпалась побелка.

— Ненормальная, — выдохнула я и упала на подушки лицом вниз. Подушка пахла моим шампунем и вчерашним вином.

Не прошло и минуты, как дверь снова распахнулась.

— Твой хахаль, — снова ворвалась она, швырнув в мою сторону что-то мягкое и тёплое, — шарф забыл!

На меня упала вещь, пахнущая тем самым древесным ароматом. Я взяла её в руки — шарф был невесомым, но плотным, гладким, струящимся между пальцев. Кашемир, определённо. Я ничего не понимаю в тканях, но этот был слишком хорош, чтобы быть дешёвой подделкой. Тёмно-серый, с тонкой полоской, он пах дорогим парфюмом и морозом. Я невольно прижала его к лицу и зажмурилась. Интересно, сколько стоит такой? И почему он его не заметил? Наверное, торопился унести ноги от этой фурии.

Вставать с кровати совершенно не хотелось — тело ломило после вчерашнего, голова гудела от недосыпа, — но физиологию игнорировать нельзя. Я кое-как доковыляла до ванной, но, открыв кран, обнаружила, что горячей воды нет. Только ледяная, с ржавым оттенком, струя била в старую эмалированную раковину.

— Что за Новый год без горячей воды?! — возмутилась я громко, и, конечно, это услышала Антонина Семёновна. Топот её тапочек раздался в коридоре уже через секунду.

— Что ты сделала? — оттолкнув меня от крана, спросила женщина. Её пальцы, сухие и костлявые, сжались на вентиле. — Почему нет горячей воды?

— Вы меня спрашиваете?! — я развела руками, чувствуя, как внутри закипает новая волна раздражения. — Я не сантехник!

— Да! Ты оставалась одна в квартире!

— И что? — я сжала кулаки, стараясь не сорваться на крик. — При всём уважении к вам, я не могла испортить трубы за ночь! Особенно в Новый год!

— Кто ж тебя знает! — она злобно прищурилась, и морщины вокруг её глаз стали глубже. — Не успела я уйти в гости, а ты уже мужика в дом приводишь!

— Какая вам разница, кого я привожу? — рявкнула я, чувствуя, как краска заливает лицо. — Мы находились в моей комнате! Ваши вещи никто не трогал, цветы не поливал, кроссворды не решал!

— Это моя квартира, и я не потерплю в них незнакомцев! — взвизгнула она и изо всей силы ударила по трубе кулаком. Удар был такой силы, что старая, проржавевшая труба не выдержала — на стыке разошлась, и из неё с ледяным свистом ударила струя воды, разлетаясь брызгами по кафелю. — А-а-а-а! — заорала Антонина Семёновна, отскакивая, но было поздно: её халат намок, на полу уже стояла лужа, и холодная вода заливала порог. Я метнулась к вентилю, перекрывая подачу, пока хозяйка продолжала верещать где-то за спиной.

Через час мы сидели на кухне и слушали неутешительный диагноз водопроводчика — пожилого мужчины в засаленной робе, с усами, пахнущими махоркой. Он покрутил в руках кусок лопнувшей трубы, поцокал языком и вынес вердикт:

— Трубу нужно менять, — сказал он, вытирая руки о ветошь. Голос был спокойным, хозяйственным, без тени эмоций. — Сейчас на складе таких нет, поэтому воду я перекрыл. Остаётся только ждать.

— Сколько ждать? — спросила я, чувствуя, как внутри холодеет.

— От недели до месяца, — пожал он плечами, будто говорил о погоде.

— Как можно прожить без воды неделю?! — закричала хозяйка, вскакивая. Стул с грохотом отодвинулся, и она заметалась по маленькой кухне. — Даже посуду не помыть! Это ты во всём виновата! — она ткнула в меня пальцем.

— Это вы стукнули по трубе, а не я, — спокойно ответила я, хотя внутри всё дрожало. Водопроводчик с явным интересом переводил взгляд с одной на другую, но предпочёл промолчать.

Женщина резко развернулась и вышла в коридор, хлопнув дверью своей комнаты. Тишина длилась несколько минут, а потом она вернулась и бросила на стол несколько потёртых купюр — тысячные, но с заломленными углами, словно их долго хранили под матрасом.