Ася.

Половина третьего ночи. Стрелка спидометра мелко дрожит у отметки сто шестьдесят. Мирон не смотрит на нее — только вперед, в размытый свет фар, туда, где чернильная лента трассы проглатывает разметку.

Мы обгоняем скорую на прямом участке перед развязкой, мигалка на секунду отражается в лобовом стекле красными бликами и исчезает позади.

На заднем сиденье тихо сопит Стёпа. Я вынесла его из подсобки прямо в пижаме, завернув в плед, потому что оставить его было не с кем. Мирон примчался к магазину через семь минут после моего звонка. Без вопросов. Без упреков за мою дневную истерику.

— Быстрее нельзя? — голос у меня чужой, скрипучий.

— Быстрее — это кювет, — коротко отвечает Мирон. Его профиль кажется высеченным из камня, желваки напряжены.

Пальцы на руле побелели. Днем я обвиняла его в лицемерии. А сейчас он везет меня к сестре так, будто счет идет на секунды в жизни его собственной семьи.

Желудок скручивает ледяным спазмом. Я впиваюсь ногтями в ладони, пытаясь заставить себя дышать.

Больше мы не произносим ни слова до самого шлагбаума перинатального центра.

* * *

Зона ожидания перед операционной залита холодным люминесцентным светом. Дальше нас не пускают — за широкими матовыми дверями начинается чистая зона.

Мы сидим на длинной пластиковой скамейке. Между нами — три метра дистанции. Я комкаю в пальцах край куртки. Мирон сцепил ладони в замок, упершись локтями в колени, и смотрит в пол.

Каждая минута растягивается в пытку. Пульс стучит в висках так сильно, что закладывает уши. Я жду крика, хоть какого-то звука, но за тяжелыми створками царит глухая, стерильная тишина.

Спустя полтора часа электронный замок щелкает. Створки разъезжаются. Врач в мятом хирургическом костюме стягивает шапочку, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

У меня подкашиваются колени. Я вскакиваю, забыв про дистанцию. Мирон поднимается следом, его тяжелая ладонь ложится мне на плечо — жестко, удерживая на ногах.

— Родила, — выдыхает врач. — Девочка. Маленькая, тысяча триста.

Воздух застревает в горле. Темнеет в глазах.

— Она жива? — шепчу я одними губами.

— Жива. Дышит на аппарате. Сразу забрали в реанимацию новорожденных, кювез подключили. Для такого срока шансы хорошие, легкие мы успели подготовить.

— А сестра? — голос Мирона звучит ровно, с той самой ледяной уверенностью, которая заставляет людей подчиняться.

— Стабильна. Большая кровопотеря, сейчас на препаратах. Будет спать.

Врач переводит взгляд на меня.

— Она в сознании на пару минут. Требует вас. Идите, только быстро.

* * *

Влада лежит на узкой кровати в палате интенсивной терапии. Лицо серое, сливается с подушкой, под глазами залегли резкие черные тени. К руке тянутся трубки капельниц.

— Ася… — хрипит она, едва я переступаю порог.

— Я здесь, — подхожу на негнущихся ногах, боясь прикоснуться к ней, чтобы не сделать больно. — Тебе нельзя разговаривать.

— Можно, — обрывает она слабым, надтреснутым голосом. Глаза лихорадочно блестят. — Дай сказать.

Я сажусь на край стула. Внутри всё дрожит от вида ее исколотых, тонких запястий.

— Ты видела нас сегодня… утром в вестибюле, — тяжело сглатывая, произносит Влада. — Когда у меня истерика случилась из-за перевода сюда. Я по твоему лицу поняла. Ты смотрела так… будто я снова всё сломала. Будто мы с ним…

В горле мгновенно встает тугой ком.

— Влада, не надо.

— Дура ты, Аська. — Она прикрывает глаза, по щеке скатывается слеза. — Я от страха задыхалась. Ревела в голос, на ногах не стояла. А он… знаешь, что он говорил, пока держал меня?

Я качаю головой, не в силах выдавить ни звука.

— Он не меня успокаивал. Он про тебя говорил.

Влада судорожно всхлипывает, аппарат у изголовья учащенно пищит.

— Говорил, что ты сильная. Что ты вытянешь. Что у тебя никого, кроме меня, нет, и я не имею права сдаваться. Он не жалел меня, Ася. Он заставлял меня держаться ради тебя.

По моим щекам текут обжигающие слезы.

— Он нас ни на секунду не перепутал, — шепчет сестра, и это звучит как признание, сдирающее старые шрамы. — Ни тогда, несколько лет назад, ни сейчас.

Я плачу в открытую, осторожно касаясь ее холодных пальцев. Моя уверенность, моя слепая обида — всё это рушится, оставляя после себя только звенящую пустоту и стыд за то, что я поверила своим страхам, а не ему.

— Спи, — говорю я, глотая слезы. — Всё будет хорошо.

Медсестра за спиной тактично трогает меня за плечо. Время вышло.

* * *

Коридор пуст.

Я останавливаюсь. Смотрю на пластиковые сиденья, где еще недавно сидел Мирон. Никого. Только эхо моих шагов отражается от кафельных стен.

Достаю телефон. Экран загорается, высвечивая одно новое сообщение.

От него.

«Стёпа проснулся в машине, испугался. Я увез его к себе, пусть досыпает в нормальной кровати. Оплату реанимации и палаты для Влады я закрыл, утром к тебе подойдет главврач с документами. Мой водитель будет ждать тебя у входа в восемь. Вопрос с моим предложением закрыт. Я обещал не давить — я не давлю. Занимайся сестрой.»

Слова бьют наотмашь. Сухие, рубленые, как строчки в корпоративном контракте. Ни единой эмоции. Идеальный контроль и абсолютное доминирование даже сейчас, когда он просто отстраняется.

Телефон едва не выскальзывает из ослабевших пальцев. Вдоль позвоночника течет липкая, холодная капля пота. Я стою посреди больничного холла и понимаю, что он только что забрал сына в свой охраняемый мир, решил все мои финансовые проблемы одним переводом и при этом — окончательно закрыл передо мной дверь.