— Нет.

Это слово не звучит, а выжигается огнем в моем сознании. Я ни за что не подниму руку на беззащитного ребенка. Внутри все сжимается в тугой, болезненный узел от отвращения и ужаса, от самой мысли об этом.

Женщина ярко, с безмием в глазах реагирует на мой отказ. Резко вскакивает.

— И где та хваленая ведьма, что убивала без разбору?! — ее крик режет тишину зала, заглушая предсмертные хрипы и лязг оружия вдали.

— Что изменилось? Что?!

Я молчу. Не хочу ей ничего объяснять. Не вижу смысла. Этот мир и так до краев проипитался невинной кровью и некому нет и не будет дела до этого мальчишки. Не кому, кроме меня.

Внутри зреет бескопромисная уверенность, что я не смогу просто уйти. Сила в груди подначивает не сдаваться. Толкает вперед, к этим носилкам. И я понимаю. Прозрачно и ясно. Я не дам ей убить его. Даже если сама поподу под замес, не смогу иначе.

— Неужели тебя мой опыт нечему не учит? — собственный голос звучит глухо, но я слышу в нем чужую, стальную ноту. — Силой не добиться справедливости. Посмотри на меня. В моих руках было столько власти… и где теперь я?

— Ты была одна! — выплевывает она.

Я качаю головой. Слова приходят откуда-то из глубины, будто их знала та, в чьем мире я нахожусь. — Оливия никогда не была одна. И что бы ни сделали с тобой мужчины, войны… нужно обязательно отпустить все это. И просто жить. Обрести семью… детей. Они спасут тебя. Выведут к свету.

Меня оглушает ее гормкий раскатистый смех. Словно звук ломающегося стекла или рвущегося шелка. Он звенит в ушах, вызывая тошноту и панику.

— Детей? Говоришь? — ее пальцы впиваются в ткань ее черного одеяния и резко рвут у пояса. Она обнажает плоский, гладкий живот. А на нем, алым, уродливым шрамом, полосой от пупка вниз, к самому лобку, тянется рубец. Старый, глубокий, безобразный.

— У меня пустое чрево. Пустое! — ее рик переходит в визг. — Ты понимаешь, что это значит? А знаешь, как так вышло? Один из них… насильников… узнал, что я затяжелела. И он… собственноручно выковыривал из меня плод! Только благодаря своей силе я осталась жива! Но обречена на вечное одиночество! Вот что со мной сделали эти мужчины, которые думают, что им можно все! И ради чего? Ради силы, которой они не в праве обладать! Она — наша! По праву рождения! И ты хочешь, чтобы я не использовала ее?! Да если бы не они, я бы, возможно, и смогла бы направить на благое дело… А так… пощады не будет!

Ее глаза, налитые кровью, переходят с меня на мальчика.

— Если не ты… я сама избавлю этот мир еще от ублюдка. Который и человеком-то назвать трудно. Так… ошибка. Урод.

Она наклоняется, поднимая с пола блеястщий кинжал. Ее пальцы с белыми костяшками смыкаются на резной рукояти. Женщина выпрямляется, занося клинок высоко над головой мальчика. Он не просит о пощаде. Не вздрагивает. Его умные, темные глаза смотрят прямо на нее. Смело. Открыто. Принимая.

И внутри меня что-то щелкает.

Не мысль. Не решение. Словно срывается с цепи огромный, дремавший зверь. Только это не зверь. Это — свет. Белый, ослепительный, жгучий. Он вырывается из меня не по желанию, а по острой, режущей необходимости — ЗАЩИТИТЬ.

Удар отбрасывает женщину назад. От неожиданности она вскрикивает, спотыкается, но не падает. Ее собственная сила — черная, вязкая, пахнущая тленом и старой кровью — поднимается навстречу моей. Столкновение ощущается физически: гул в ушах, давление на виски. Свет против тьмы. Жар против леденящего холода.

— Ты… другая! — ее голос пробивается сквозь гул. Она корчится, упираясь, и я чувствую, как ее черная сила усиливает натиск, пытаясь задавить мой свет. — Кто ты?! Почему в тебе… сила Рейны?!

Я ничего не отвечаю. У меня нет слов. Есть только этот белый шквал, бьющий из самой глубины. Я чувствую, как он извергается, капля за каплей сжигая мои собственные резервы. И сквозь этот гул, сквозь вой столкновения энергий, я слышу его. Далекий, яростный, родной рык. Дракон Раднора. Он не здесь. Но он чувствует. И его присутствие, эта невидимая связь, горящая в груди — как якорь. Он помогает мне держаться на ногах, когда силы подходят к нуля, когда ноги подкашиваются, а на лбу выступает пот.

Женщинна тоже слабеет. Капля за каплей ее темная сила иссякает под напором света. Еще немного… Еще чуть-чуть…

И в этот миг что-то тяжелое и тупое обрушивается на мой затылок.

Мир взрывается болью. Белый свет меркнет, сжимаясь до точки и гаснет. Черная сила женщины срывается с удержания и с силой бьет в грудь, вышибая последний воздух. Мои колени подкашиваются. Пол летит навстречу.

И тьма.

Прихожу в себя от леденящего холода и липкой сырости под ладонью. Голова раскалывается, каждый пульс в висках — удар молота. Открываю глаза. Плывет. Все плывет.

Первое, что я вижу — это маленькую, скрюченную руку, лежащую в луже, которая явно не вода. Темная, почти черная в тусклом свете. Кровь.

Мальчик. Он лежит неподвижно. Рядом с ним валяется окровавленный кинжал.

Нет. Нет-нет-нет.

Собрав все силы, сквозь тошноту и боль, я ползу. Каждый сантиметр дается мучительно.

Наконец, я рядом.

Моя дрожащая рука тянется к его худой шее. Ищу пульс. Кожа холодная, влажная. И… там. Слабый, редкий, но есть, трепет жизни под пальцами.

Он жив.

— Жив, — шепчу себе, и это слово дает новую, отчаянную энергию. Я должна помочь. Сейчас. Обнимаю его хрупкое тело, пытаюсь поднять. Он легкий, как перышко, но мои руки не слушаются. Перед глазами все плывет и темнеет. От слабости, от удара. Ищу внутри ту силу, тот белый свет. Пустота. Глухая, темная пустота. Словно ее и не было. Словно я все придумала.

Что же делать? Боже, что делать?

Шаги. Тяжелые, быстрые шаги, разносящиеся эхом по окровавленному залу. Я поднимаю голову, и сердце замирает, а потом начинает бится с такой силой, что становиться ощутимо больно.

Раднор.

Он стоит в проеме, залитый утренним светом. Огромный. Темный. Его взгляд скользит по залу, по грудам тел, по лужам крови, по мне… и по мальчику у меня на руках. И в его глазах… я вижу. Вижу шок. Невыносимую боль. Сомнение и тень, быструю, как вспышка, но я успеваю поймать ее. После всего, что было между нами этой ночью… эта тень ранит больнее любого кинжала.

Это не я сделала, — шепчут мои губы, голос срывается в хрип. — Раднор… это не я…

Но я вижу, как его челюсть сжимается. Вижу, как он борется с тем, что видит. И эта горечь, соленая и ядовитая, поднимается к горлу.

— Помоги мне, — вырывается у меня, и это уже не крик. Мольба. Вера. Любовью. — Помоги мне его спасти! Я одна не справляюсь!

Я смотрю на него, держа в руках хрупкую, искалеченную жизнь, понимая что и моя собственная сейчас висит на волоске его решения.