Ее губы на моих — взрыв, расплавленная сталь, падение в бездну. Вся моя ярость, весь сдерживаемый гнев и животное желание находят выход в этом поцелуе. Но это не я беру — это она отдает. И в этой отдаче — бездонная власть.

Мои руки скользят под тонкий шелк ее наряда, и ткань рвется с тихим шипением, не выдерживая моего настойчивого натиска. Кожа под моими пальцами — горячий бархат, обожженный солнцем и трепещущий как крыло пойманной птицы. Я чувствую каждую клеточку, каждую мурашку под ладонью. Запах ее — дым, пряные травы, соль страха и что-то неуловимо сладкое, новое, отчего голова кружится сильнее, чем от самого крепкого вина.

Отрываюсь от ее губ, чтобы дышать, но воздух не помогает. Легкие горят. Смотрю ей в лицо, в глаза, два расширенных темных омута, в которых отражается пламя свечей и мое собственное исступление. В них нет больше ни вызова, ни обиды. Только безоговорочная капитуляция и та же всепоглощающая жажда, что разрывает и меня изнутри.

— Останови меня… — рычу, но это уже не просьба. Это последний предсмертный хрип моего рассудка, моего тела.

— Не хочу, — ее шепот обжигает ухо. И это конец. Конец борьбы, конец ненависти, конец нас самих как отдельных существ.

Сношу ее с ног, и мы падаем на ковер, сплетаясь в клубок из тел, вздохов и обжигающих прикосновений. Каждое касание — не просто прикосновение. Это вспышка. Я вижу за закрытыми веками не ее тело, а ее душу, читаю ее эмоции, слышу ее мысли. Вспышки страха в коридорах, холодок одиночества в темноте, горьковатый привкус обиды, когда я смотрел на ее танец и не шевелился. Я ощущаю это все как свое.

Дракон же — не рычит. Он тихо стонет где-то в глубине, растворяясь в этом потоке. Нет больше «меня» и «его». Нет «ее» и «Оливии». Есть только этот всепоглощающий огонь, который мы разжигаем вместе. Целую ее плечо, впиваюсь губами в биение пульса на шее и вкушаю не только ее кожу, но и смутную, чужеродную сладость в ее крови. Она пьянит как самый крепкий хмель. Ее стоны, ее ногти, впивающиеся мне в спину, ее ноги, обвивающие мои бедра.

Мы перемещаемся на кровать в полубреду, в танце, который не кончается. Время теряет смысл. Свечи горят и гаснут, ночь за окном густеет, а мы все ищем друг в друге наслаждение. Я теряю границы. Где заканчивается ее кожа и начинается моя? Где ее отчаяние и мое безумие? Мы плавимся. Мы — одно пылающее целое. В последний миг, перед тем как волна накрывает с головой, я слышу не свой крик, а наш общий. И в темноте за вспышкой света мне кажется, что я вижу ее — не ту, что была ведьмой, не ту, что ненавидел, а ту, что пряталась внутри все это время. Хрупкую, потерянную, настоящую. И я падаю в бездну с ее именем на губах, взрываясь на миллион осколков.

Сон приходит словно обвал. Глухой, без сновидений, тяжелый. Я просыпаюсь от тишины.

Не той благословенной тишины после бури, а мертвой и слишком давящей. Воздух в комнате спертый, пахнет дымом, потом, страстью и… чем-то еще. Медным, знакомым.

Кровью.

Мгновенно прихожу в себя. Рука инстинктивно тянется к тому месту рядом, где должно быть теплое, мягкое тело.

Простынь холодна и пуста.

— Оливия?

Тишина в ответ. Только сердце начинает колотиться с новой, ледяной силой. Вскакиваю с постели. Натягиваю штаны, лежащие на полу. Комната цела. Дверь приоткрыта.

Выхожу в коридор. Факелы в стенных кованых держателях догорают, отбрасывая прыгающие уродливые тени. И первое, что я вижу на каменных плитах пола, — темный липкий след. Наклоняюсь, касаюсь пальцами. Еще теплое. Кровь.

По спине бежит дрожь. Дракон внутри, такой тихий и удовлетворенный еще мгновение назад, просыпается с низким, тревожным рыком.

— Оливия?! — мой крик эхом раскатывается по пустым коридорам.

Ни ответа, ни шороха. Только запах. Запах крови становится гуще, смешиваясь с запахом испражнений и смерти.

Срываюсь. Бегу из одного коридора в другой. Картина повсюду одна и та же. Мертвые. Слуги, застигнутые врасплох, с перерезанными глотками или странными вмятинами на черепах. Гости в праздничных одеждах, распластанные в лужах собственной крови. Охранники с оружием в руках, так и не успевшие его обнажить. Тишина стоит гробовая, нарушаемая только хлюпаньем моих босых ступней по липкому полу и моим собственным тяжелым дыханием.

Безумие. Кровавая баня. Кто? Как? Пока я спал… пока я был в ней…

Ужасная догадка, холодная и острая как нож, вонзается мне в грудь. Нет. Не может быть.

Я срываюсь с места, не чуя под собой ног. Лечу в главный зал, к источнику всего этого кошмара.

Двери распахнуты настежь. Свет утра, грязный и бледный, пробивается сквозь высокие окна, смешиваясь с дымом догорающих свечей. И он освещает ад.

Зал, еще вчера полный жизни, смеха и звона кубков, теперь — скотобойня. Столы перевернуты, драгоценные ткани пропитаны алым, в воздухе стоит тот сладковато-медный ужас, от которого сводит желудок. И повсюду… повсюду тела. Десятки. Все, кто был на пиру.

А в центре этого ада, в самой большой луже, которая больше похожа на озеро, прямо на коленях сидит она.

Оливия.

Она исступленно, не замечая меня, раскачивается на месте, как маятник. Вся с ног до головы забрызгана кровью. Темные волосы слиплись, алые яркие пятна на ее лице, шее, руках. Ее прозрачный порванный наряд превратился в багровую тряпку. И на руках — прижатый к окровавленной груди, тот самый юноша. Сын Данисса. Его худенькое, искалеченное тело безвольно обвисло, голова запрокинута.

Он недвижим.

Оливия что-то шепчет, смотря в пустоту перед собой.

Я замираю на пороге, не в силах сделать шаг. Мир сужается до этой одной точки. До нее. Мой дракон ревет внутри от боли и непонимания.

Делаю шаг. Она медленно, очень медленно поворачивает ко мне голову. Ее глаза… Боги, ее глаза. Это не глаза той женщины, что целовала меня несколько часов назад. Это глаза затравленного, безумного зверя. В них нет осознания. Только чистый, немыслимый ужас.

Ее губы с запекшейся кровью шевелятся.

— Это не я… — шепот такой тихий, что я читаю его по губам, а не слышу. Потом звук пробивается, хриплый, разбитый. — Это не я сделала… Раднор… это не я…

Она смотрит на меня, и в ее взгляде мольба, перед которой меркнет весь окружающий кошмар. Она ищет спасения. Отрицания. От меня.

А я смотрю на окровавленного мальчика в ее руках, на море трупов вокруг, на ее перемазанное лицо и впервые за всю свою долгую жестокую жизнь не знаю, чему верить.