Когда меня уводят, намеренно разделяя с Раднором, я испытываю невыносимое одиночество, словно меня лишили чего-то важного и дорогого. Неужели за все время, что я вынуждена находиться с Раднором… он перестает быть чужим.

Пока иду по темным, освещенным редкими факелами коридорам, с низкими, давящими на плечи потолками, послушно следуя за молчаливой охраной, я настойчиво ищу в памяти тот самый момент и не могу вспомнить, когда человек, который страшил своей ненавистью ко мне, вдруг стал необходим. Как воздух… как пища… я физически ощущаю тоску, просто потому что его нет поблизости.

Он же меня здесь не бросит?

Не сможет…

И самое обидное, что это не его прихоть. Его держит на привязи истинность и дракон. Хотя мне ужасно хочется, чтобы он разглядел во мне не Оливию, а меня — настоящую.

Ладонями остужаю разгоряченные щеки.

Кажется… Нет, мне страшно даже думать об этом. Я не могла влюбиться в своего пленителя. Возможно, это всего лишь стокгольмский синдром, который оправдывает любовь к чудовищу.

Но он чудовище.

Да, Раднор никогда не скрывал своего отношения ко мне, оставаясь предельно честным в своей ненависти к Оливии. Его слова бьют по самолюбию, вызывают во мне протест. Но, несмотря на его грубость и черствость, он никогда не порывался уничтожить меня физически. Не применял насилие. То самое — окончательное, после которого ни одна женщина не может до конца оправиться. Оливия, например, не смогла… и я бы тоже…

Но он не стал. Хотя знаю, что мог. Со мной справиться в два счета. И надеяться на силу не приходится. Она, видимо, работает только в случае, если кто-то находится в опасности и требуется мое вмешательство.

Когда на пути возникает деревянная дверь, мои провожатые незримо исчезают, растворяясь в тусклом пространстве как тени. Их место занимают юркие служанки, которые, дергая меня за руки, быстро ведут вглубь большой комнаты, устланной коврами и подушками.

Озираюсь по сторонам.

Как же красиво.

Наверное, так выглядели в далеком прошлом дворцы султанов.

Жаль, что ни фильмы, ни книги не могут передать и толику того богатства и роскоши.

Дыхание замирает от количества чарующих фонтанов, диковинных растений и птиц. В воздухе пахнет свежестью, лесом…

После раскаленной пустыни и ощущения песка на зубах это место воспринимается как чудо.

Поразительно.

Меня отводят в просторную комнату с широкой кроватью и плотным, свисающим до самого пола балдахином.

При виде цивилизованной кровати из моего рта вырывается блаженный стон. Я так устала спать на твердой земле или тонких шкурах, что душу бы отдала за то, чтобы на часок прилечь.

Делаю шаг к кровати, но мне не дают. Силой усаживают за стол, выставляя всевозможные горшочки, из которых исходит аромат мясного и пряного.

Ем быстро, не особо разбираясь во вкусе, а все потому, что с каждой съеденной ложкой силы покидают меня. Нещадно клонит в сон.

Я еле-еле осиливаю содержимое одного горшочка.

Вкусно… но

Тело ватное… Веки тяжелые.

Не помню, как вырубаюсь и сама ли дохожу до постели. Но, когда открываю глаза, обнаруживаю себя на кровати.

— Проснулась. Я заждалась.

Рядом со мной, поджав под себя свои длинные ноги, сидит та женщина, что я ошибочно приняла за Оливию. Ошибится не сложно. Они, то есть мы с ней, очень похожи. Как сестры. Любой бы на моем месте перепутал.

Что она здесь делает?

Молчу, лихорадочно вспоминая, что было после того, как я поела… Почему я совершенно голая?

Натягиваю до подбородка одеяло…

Меня пугает ее выражение лица. Глаза словно мертвые, холодные, пугающие…

А улыбка напоминает звериный оскал, делая ее лицо острым, диковатым, словно не женщина передо мной, а зверь…

— Красивая, — грациозно придвигается, не сводя с меня своих звериных глаз. — Как же соблазнительно ты пахнешь, — со смехом надавливает на кожу длинным ногтем. Дергаюсь, чувствуя легкий, но ощутимый укол.

Она поцарапала меня.

— И вкусная… — подносит свой палец к пухлым, таким же красным, как моя кровь, губам, затем кончиком языка облизывает алую жидкость.

Меня всю передергивает от того наслаждения, с каким она смакует мою кровь, как в эйфории закатывает глаза.

— Столько силы… другой силы.

Распахивает глаза. И это или обман зрения, либо я точно это вижу, но в глубине ее черных глаз на меня смотрит не красотка с пышной черной гривой… а дряхлая старуха с редкими седыми волосами, морщинистым лицом и беззубым ртом.

Резко отстраняюсь от женщины, пугаясь увиденного.

Кто она такая… и главный вопрос, сколько ей лет?

— Не бойся, маленькая, — ласково успокаивает меня женщина, — тебе подготовлена особая роль на этом празднике. Нужно ускорить процесс, иначе все впустую, — шепчет загадочно. И я не понимаю, о чем она ведает. Что за праздник и роль и что она хочет ускорить…

Но все мысли улетучиваются, стоит женщине поднести к моему лицу свою ладонь, тихонько дунуть на нее, поднимая ввысь серебристые песчинки, которые стремительно летят в мою сторону, облепляют нос, рот, глаза.

Делаю невольный вдох, и теперь я вся в серебре, внутри все горит.

— Что вы со мной сделали?

Она улыбается.

— Тебе понравится… — и шепотом добавляет: — И ему тоже.