Аурелия

Чешуя Упыря скользит по моей, и я понимаю, что он полностью захватил меня, вся длина его могучего тела полностью обвивает мое. Он должен пытаться убить меня, так почему же это кажется утешительным после того, что я только что видела?

Каждое его воспоминание заставляет меня шататься. Заставляет мой мир вращаться вокруг своей оси, так что я не знаю, где верх, а где низ. Как будто я попала под сильную волну, которая отправляет меня кувыркаться в подводном течении.

*«Что...»* — мне удается выдавить.

Каждый раз, когда я вижу, как он наблюдает за мной в своих воспоминаниях, это как еще один удар ножом в живот. Даже в мои самые темные моменты он был там. Когда я собирала сумку, он был там. Я помню тот момент, пересчитывая тампоны в сумке. Пересчитывая свои скудные пожитки. Если бы только я подняла голову и немного повернулась, я могла бы заметить его. Край тени, возможно, даже свечение брачной метки.

Но как мы попали из того первого воспоминания в следующее?

Что он сделал?

*«Что-то есть между тем, как ты понял, что я собираюсь уйти, и тем, как тебя заперли в Особняке Халфизер с этой тенью вокруг твоего позвоночника. Что это было, Упырь? Что сработало?»*

Внезапно он исчезает. В облаке черной тени давление на мое тело ослабевает, и василиск оказывается передо мной. Я поднимаюсь, готовая атаковать, но у меня кружится голова от того, что я вырубилась. *«Что ты от меня скрываешь?»* — шиплю я, пробуя воздух на инстинкте, пытаясь прочитать его. Что это значит? Как зверь может перейти от воплощения смерти к смерти на пороге в Особняке Халфизер?

Но я чувствую только адреналин в воздухе, змей и кошек. Ярость поднимается по моему позвоночнику, и я щелкаю клыками, прежде чем прыгнуть на него, пасть в первую очередь. Он готов к этому и исчезает в черной тени, заставляя меня скользнуть сквозь него. Упырь появляется позади меня, нанося удар клыками наружу. Но теперь я научилась кое-чему новому и исчезаю в тени. Это заставляет его ударить по земле, но он выпрямляется, когда я появляюсь позади него.

Я наношу удар, он исчезает и появляется позади меня.

Когда он наносит удар, я исчезаю и появляюсь позади него.

Быстрее и быстрее мы движемся, пытаясь превзойти друг друга в тенях. Я смутно осознаю крики с земли вокруг нас, но мне нужно сохранять полную концентрацию, чтобы не быть укушенной. Упырь быстр, но у меня такое чувство, что он наслаждается этим. Когда он в последний раз сражался с кем-то своего размера?

Наконец, с меня достаточно, я появляюсь на расстоянии и обвиваю его телекинезом, чтобы он не мог снова уйти в темноту. Я поднимаю его в воздух, и он борется против меня. *«Я твоя Регина»,* — шиплю я, пока он борется с моей хваткой. *«Я всегда буду сильнее тебя».*

*«Я знаю»,* — хрипит он. *«Я знаю, змейка. Это моя единственная отрада».*

Если бы у меня были брови, я бы нахмурилась от этого. От всего этого. *«Каков твой план?»* — Внезапно я отпускаю его, и он с грохотом падает на бетон.

*«Ах, змейка».*

Я кружу вокруг него на расстоянии. Он снова исчезает, и *на* этот раз я не двигаюсь, когда он вонзается в меня, прямо в шею, своими большими острыми клыками. Мой шипящий звук боли очень реален, и по какой-то странной причине ублюдок обращается. Его человеческая форма обвивает своими конечностями мою шею, клыки все еще погружены глубоко, горячий язык высовывается и обжигает мою кожу. Моя реальность сужается до этой единственной точки. Пока это не становится только я и он. Пока почти десятилетие боли между нами не режет глубже и глубже. Как одиноко нам обоим было.

Так мучительно близко. Так мучительно раздельно.

Мое дыхание сбивается, прежде чем я тоже обращаюсь. Я сжимаюсь, и он движется вместе со мной к земле, пока его тело не изгибается вокруг моего обнаженного, его дыхание горячо на моей шее, его клыки все еще пронзают мою кожу. Он отпускает меня с шипением, и я кружусь, чтобы уставиться на него. Я не знаю почему, но мои глаза наполняются слезами при виде его. Воспоминания, которые он мне показал, сталкиваются вместе, как фракталы в моем мозгу, и это вдруг становится слишком. Мое зрение затуманивается. Мое сердце бьется в ритме грустной, одинокой песни.

— Нет. — Его рычание превращается во вздох. — *Нет*.

Мое сердце так болит. Моему сердцу так больно, что оно, кажется, умирает под тяжестью этого. *Мой* парной. *Мой*, собственность моего отца, как и моя мать. В моей голове раздаются тысячи гневных криков, неистовых, разъяренных.

*Мне нужно, чтобы ты была с клыками наружу*.

Он не хочет моих слез. Я поднимаю руку, чтобы ударить его по лицу — только он хватает меня за запястье стальной хваткой и смотрит на меня этими красными глазами.

*«Я здесь, чтобы убить тебя»,* — рычит он. *«Ты думаешь, пощечина была лучшим способом остановить меня?»*

Это первый раз, когда я вижу его обнаженное тело, и осознание поражает меня, как собственный вид удара. Мои глаза не могут не скользить по всей длине его формы, твердой и смертоносной. Созданной для битвы. Созданной для войны, если моя догадка о моем отце верна. Вокруг его пупка — договор. Как замысловатая ловушка вокруг его пупка. — Я знаю, что грядет, — цежу я сквозь зубы.

Упырь замирает. — Юджин наконец сказал тебе?

— Что? — Я хмурюсь.

Лорд василиск вздыхает, откидывая голову назад, и это движение раздражает меня. Я собираю свою силу в левом кулаке и бью его прямо в кровавый договор. Упырь отпускает мое запястье с «офом», его тело изгибается внутрь. Но он приходит в себя слишком быстро и прижимает меня к земле. Слишком поздно я понимаю свою ошибку, потому что мы оба обнажены, кожа к коже, когда я извиваюсь против него. Его член тверд у моего живота, и я кричу от ярости, когда желание трахнуть его доводит меня почти до *безумия*. Я толкаю его, но он хватает меня за запястья.

— Я подписал твой маленький контракт, знаешь ли, — цедит он над моим ртом. — Тот, где говорилось, что мы можем трахать тебя в любое время. В любом месте.

Я скалю клыки.

И раздвигаю ноги.

— Засунь свой член в меня, прежде чем я его отрежу, — шиплю я.

Очень мужская усмешка изгибает его губы, когда головка его члена касается моего входа. — Тебя заводит борьба со мной? — Он проводит клыками по моей шее в то же время, когда трется своим членом о мой влажный, пульсирующий клитор. — Ты *мокрая* от того, что знаешь, что твоя сила превосходит любого другого?

Я кричу от ярости, приподнимая бедра и вталкивая его внутрь себя.

Упырь выгибает шею и шипит в небо, и именно тогда я замечаю, что тени окутывают нас облаком тьмы. Мы могли бы быть в другом измерении, насколько я знаю. Но Упырь не двигается внутри меня. Разочарованная, я трусь о него, побуждая войти глубже. Я сосала его член раньше, и я знаю его форму.

Что-то во мне щелкает от этого воспоминания, и я рычу, используя свою телекинезию, чтобы перекинуть нас набок, прижимая Упыря к бетону. Он кряхтит, его глаза расширяются, когда я сажусь на его член и насаживаюсь на его длину. Мы оба кричим, и тени вылетают, как змеи, обвивая мои бедра, мою талию, мою грудь. Мою шею.

Как будто он хочет поглотить меня целиком.

Я скачу на нем, двигая бедрами по этой массивной длине. Глаза Упыря горят багрянцем, когда он выгибает шею, и я не могу не наклониться и провести языком по напряженной мышце, пока не натыкаюсь на угол чего-то, что не является кожей.

Эта маска. Эта, блядь, маска. Он не обращает внимания, поэтому когда я скольжу пальцами под ее край, он не останавливает меня, когда я срываю ее.

Его лицо открывается мне. Идеальное, смуглое, с острым подбородком и прямыми бровями. В нем есть жестокая красота, созданная для того, чтобы смотреть на врагов сверху вниз с высокого трона и рычать на поле боя. Но оно искажено в шоке, потому что я не думаю, что он когда-либо намеревался позволить мне увидеть множество линий черных татуировок, покрывающих его лицо.

Я узнала бы маркировки моего отца где угодно. Потому что это изящная, точная рука написала линии контроля на этом лице смерти. Символы для *контроля, раб, ошейник, тюрьма. Подчиняться*. Моему отцу было так трудно контролировать Упыря, что одного договора было недостаточно, и ему пришлось покрыть его ими.

Я бы задумалась об этом больше, но член Упыря разбухает внутри меня, давя на мои внутренние стенки. — Что это? — тяжело дышу я, глядя вниз, когда я обтекаю вокруг него.

— Гемипенис, помнишь? — тяжело дышит он, сжимая мою талию. — Он превращается в замок.

Что-то пронзает мой живот. — Змеиный замок спаривания? — говорю я, внезапно начиная паниковать.

— Да, — медленно говорит он, не моргая, глядя на меня.

Я пытаюсь освободиться, ставя ногу на землю и дергаясь, чтобы встать, но член Упыря крепко и полностью удерживает меня за влагалище, как будто мы склеены. Мое сердце бьется так быстро, что я думаю, потеряю сознание. — Как долго? — шепчу я.

Упырь поднимает голову, чтобы посмотреть между нами. — Только Дикая Мать может сказать. Со мной такого никогда не случалось.

Я снова сажусь на его бедра, глядя на это новое лицо с каким-то удивлением. Я не знаю, почему я никогда не ожидала этого. Змеи блокируются во время спаривания; от двадцати четырех часов до трех дней — это совершенно нормально. Я просто... не ожидала, что это произойдет в человеческой форме.

— Ну, блядь, — только и могу сказать я.

Упырь ухмыляется мне, скаля клыки и между его светящихся глаз... единственное, что я могу описать, это ну, *безумный*.