Проклинаю тебя, Фолетт!

Я всё-таки поехала в твой проклятый район Сорано, туда, куда ты с тринадцати лет так и не захотела возвращаться, даже чтобы увидеться со своим старым другом Лазарем.

Слишком много плохих воспоминаний: твоя мама, Стиви… Я поехала туда, таща свой огромный живот в автобусе, а выйдя из него, каждые десять метров цепляясь за капот машины, мусорный бак или фонарный столб, чтобы не разбиться об обледенелый тротуар. Я чувствую себя как кашалот, пробирающийся через паковый лед.

К тому же я поехала туда, солгав Кариму. Вернее, ничего ему не сказав — знаменитая ложь умолчанием, ложь лицемеров и фальшивых оправданий.

Мое личное оправдание за то, что я вернулась без Карима в район Сорано, двигаясь как фигуристка в супертяжёлой весовой категории, заключается в том, что ты заставила меня усомниться, проклятая Фолетт.

Тебе не кажется удивительным, что старик Лазарь, который знал этот район как свои пять пальцев, никогда не слышал о крав-мага? Тебе не кажется странным, что, хотя они вели расследование вместе, он ни разу не обсуждал это с Каримом?

Да, Фолетт, да, теперь, когда ты мне об этом говоришь…

Почему ты всегда думаешь о таких извращённых вещах? Почему ты всегда ищешь придирки? Из-за божьей коровки, которую я тебе подарила? Потому что тебе нужны печали, чтобы не дать ей умереть с голоду? Всё могло бы быть гораздо проще, Фолетт, если бы ты больше жила и меньше размышляла.

Наконец-то я добираюсь до жилого комплекса «Сорано. - Хорошая новость: парковка между башнями достаточно просторна, поэтому там солнечно… и не так холодно. Я могу пройти по ней до лестничных клеток, не превратившись в шарик для керлинга. Перед своим большим переходом я цепляюсь за баскетбольную стойку. Трое игроков в пуховиках — единственные признаки жизни в этом районе — без особого энтузиазма закидывают мячи в корзину на противоположной стороне площадки. Я смотрю на впечатляющее высотное здание — сто метров бетона в десять этажей, закрывающее горизонт. Я всё узнаю, я никогда не забывала: ряды и колонны окон, семь из которых стали окнами твоей «Большой Медведицы, - продуктовый магазин господина Фама, пешеходный мост вдали над кольцевой дорогой.

Как можно забыть? Ведь именно здесь я впервые встретила Карима! И как бы я ни проклинала тебя, моя Фолетта, без тебя и твоих причуд я бы никогда с ним не встретилась. С тех пор как родители Карима переехали, я туда больше не возвращалась.

Продвигаясь по пустынной парковке — просто безумие, что напротив меня столько квартир, а припаркованных машин так мало, — я прикасаюсь к молоту Тора на шее.

Именно в этом районе жил Стиви. Из всех жителей Сорано он, наверное, больше всех мечтал сбежать отсюда, и тем не менее так и прожил всю жизнь только здесь. Словно мигрант, утонувший, не доплыв до земли обетованной. Объездная автомагистраль Сен-Этьен-дю-Рувре была для него как Средиземное море…

Вход № 6, лестница B.

Лифт не работает. Я поглаживаю живот, прежде чем подниматься на первый этаж. Даже если нести его обеими руками, он от этого не становится легче. Тебе бы понравился мой мальчик, Стиви, и он тоже полюбил бы тебя. Фолетт и ты составили бы чудесную пару — крестный отец и крестная мать.

Мне требуется пять минут, чтобы добраться до первого промежуточного этажа, и вдвое больше — до настоящего первого этажа. Лазарь живет на третьем. Я понимаю, почему твой старенький полицейский больше не выходит из дома, Фолетт. Прежде чем приступить ко второму этапу подъёма, я усталым взглядом окидываю лестничную площадку.

Мне трудно в это поверить.

Три из четырёх дверей вокруг лестничной клетки выбиты. Вернее, вырваны из петель и отброшены в сторону. Наклонившись, я могу видеть всю квартиру. То есть ничего. Квартиры пусты. Совершенно пусты. Ни шкафа, ни душа, ни раковины. Либо хулиганы пришли и всё украли, либо настала очередь дома «Сорано» попасть под каток пригородных планов и подвергнуться «реконструкции» — это вежливое слово, означающее, что всё будет снесено. Включая прошлое, потому что люди помнят только хорошее, а эти районы к хорошему не относятся, хотя я не уверена, что у жителей спрашивали мнения. Почему их воспоминания об этом месте должны быть менее приятными?

Я нахожусь на втором этаже. Та же атмосфера конца света. Две из четырёх дверей вырваны из петель, квартиры опустошены — наверное, те, что принадлежали добровольцам, таким как Анисса и Саид, которые согласились уехать первыми, чтобы получить новое жильё. Остальные последуют за ними рано или поздно, а последних выгонят с помощью штыков.

Я приступаю к третьему этажу. Вхожу в ритм. Наверное, именно в этом и заключается материнство: входить в ритм, удивляться всему «первым раз, - учиться и привыкать на ходу.

Так вот, Лазарь живет здесь, в этом укрепленном лагере, как последний из могикан?

Третий пролет!

Четыре двери из четырёх выбиты!

Те, кто жил на верхних этажах, сбежали первыми. Лазарь, судя по всему, тоже оказался в числе первых. Его квартира так же опустошена, как и остальные! Даже неоновые лампы на потолке, сантехника и радиаторы сняты. Давно ли ты переехал, Лазарь? Я в последний раз внимательно осматриваю потрескавшиеся стены, лоскуты гипсокартона, пол, выбеленный гипсом. Одно можно сказать наверняка: ты не оставил мне ни одной зацепки.

Я спускаюсь вниз, выпятив живот.

Добравшись до второго пролета, я стучу в обе закрытые двери, но ни один из забаррикадировавшихся индийцев мне не отвечает. Возможно, за ними тоже скрываются лишь пустые оболочки. Возможно, вся лестничная клетка уже опустела. Ни на втором этаже, ни на первом я не добилась большего успеха.

Как только я выхожу на холод, меня охватывает кашель, и я снова проклинаю тебя. Я проглотила три тонны пыли, поднимаясь по твоему разбомбленному дому. Не хватало только того, чтобы они разобрали весь металлолом здания «Сорано» из-за асбеста или какой-то другой дряни, которую наши родители называли прогрессом. Что это значит, Фолетт, это разрушенное здание? Почему с тобой всегда всё идёт наперекосяк? Почему каждый план, даже самый безобидный, заканчивается полной катастрофой, даже в тех кварталах, где никто никогда не пробовал кровяную колбасу?

Я снова смотрю на парковку и теперь понимаю, почему здесь так мало припаркованных машин. Кто мог бы мне что-нибудь рассказать? Я на мгновение задерживаю взгляд на трёх баскетболистах с замерзшими руками. Им ещё нет пятнадцати лет. Вряд ли они знают старого Лазаря. Чуть дальше парень ждёт автобус, наушники от плейера засунуты под шапку. Ещё дальше мать уходит в сторону центра города, толкая коляску по пешеходному мосту. Наконец мой взгляд останавливается менее чем в ста метрах. Продуктовый магазин открыт. Господин Фам не покинул этот район. Карим знал его, Фолетт и Стиви тоже — они часто мне о нём рассказывали. Господин Фам живёт здесь с… по крайней мере, со времён войны во Вьетнаме.

Я вхожу.

Это не продуктовый магазин, а парфюмерная! В лавке господина Фама пахнет кориандром и мускатным орехом. Я вдыхаю полной грудью и поглаживаю свой живот. Наслаждайся, мой червячок, это избавит тебя от вкуса той гадкой пыли, которую я вдыхала.

Продуктовый магазин господина Фама больше наполнен запахами, чем товарами. Полки наполовину пусты. Неужели господину Фаму тоже придётся закрыть лавочку?

Я опускаю взгляд на полку с фруктами и овощами. Аромат бергамота и помело, мой червячок. Чтобы завязать разговор, я ищу что-нибудь, что можно было бы купить. Я беру лоток с черникой — идеально, это моя прихоть на эти девять месяцев, мне не до клубники посреди зимы. Я проглатываю одну ягоду, на вкус как свежеразмороженный пластик, и протягиваю остальное господину Фаму, стоящему за кассой с невозмутимым видом. Я дарую ему свою самую солнечную улыбку, пытаясь «разморозить» и его тоже.

— Вы меня узнаете? Я Нина, подруга Карима, невестка Саида и Аниссы. Я выросла вместе с Фолетт Кроше.

Мне кажется, будто я открыла крышку на лысой голове господина Фама — его глаза цвета кока-колы начинают искриться. Я проглатываю вторую чернику — невозможно устоять, даже если они выглядят так же аппетитно, как лиловые шарики из освежителя для туалета.

— Что же тебя завело в эти края, моя дорогая? Здесь уже ничего не осталось. Они всё снесут. Всё кончено. Говорят, будут строить коттеджи, целый квартал, якобы гармонирующий с окружающей средой. Я приспособлюсь, перейду на экологичный халяль.

Я проглатываю третью чернику, ещё более отвратительную. Я вернусь, чтобы попробовать органические ягоды, обещаю, господин Фам.

— Я… я ищу Лазаря Кередерна.

— Лазаря Кередерна?

Ты смотришь на меня, как будто у меня бубонная чума, может, из-за моего черного языка.

— Лазарь, ой-ой, да он же умер, девочка!

Умер? Чёрт! Я вспоминаю о Фолетте. Последние письма, которые она получала от своего старого следователя, датированы менее чем месяцем назад. Значит, это произошло между декабрем и январем?

— Простите, я не знала. Он… Он умер давно?

— Ах да, милая! Уже целых семь лет!

Семь лет.

Я чуть не упала в обморок. Я сажусь, балансируя на мусорном баке, поставленном между двумя газовыми баллонами.

Семь лет?

Значит, нам было двенадцать или тринадцать лет, когда Лазарь отправился в рай для пенсионеров-полицейских? Значит, это не он писал тебе все эти годы?

Что это значит, Фолетт? Что это за новый бред? Откуда взялись эти письма? На чём основано твоё расследование, твоя «Большая Медведица» и всё остальное? Ты всё это выдумала? Ты ещё более чокнутая, чем я думала?