- Мой муж меня убьет! Вы слышите, что я говорю, месье Видам? Мой муж меня убьет!

Ты это повторила уже как минимум три раза, мама.

Мой муж меня убьет!

Мой муж меня убьет!

Мой муж меня убьет!

Видам тебе не ответил. Он лишь взглянул на свои часы — большие золотые часы, — чтобы дать понять, что ему нужно спешить. Он также вздохнул, поднял глаза к небу — то есть к потолку нашей квартиры, к паутинам и кусочкам краски, отслаивавшимся хлопьями, словно проткнутый пакетик с чипсами.

Это было больше десяти лет назад. Я не любила Видама. Ты тоже, мама, я знаю, ты его не любила! Но тебе пришлось притворяться.

В тот вечер Видам снова посмотрел на часы.

Может, он проверял, не соскользнули ли они с его запястья? Не проник ли невидимый человек в нашу гостиную, чтобы их украсть? Он ответил через десять секунд.

— Прости, Мая, я социальный работник, а не полицейский. Единственный совет, который я могу вам дать, — это подать заявление в полицию. Это единственный способ защитить себя.

Мая…

Мне всегда было странно, мама, когда Видам называл тебя по имени.

Мая.

Как будто он был другом или принадлежал к нашей семье. А ты всегда называла его господин Видам. Я тогда даже не знала, как его зовут по имени.

Ты дрожала, мама.

Ты разбрасывала перед собой листки — я их узнавала, это были те самые, которые заставляли тебя плакать каждый раз, когда ты находила их в почтовом ящике. И каждый раз, когда ты вскрывала новый конверт, ты шептала: - Я не могу с этим справиться. Боже мой, я не могу с этим справиться.

Я видела, как твои руки приближались к рукам Видама.

Я догадалась, что ты хотела сделать: схватить его за запястья, как тогда, когда злилась на меня. Заставить его посмотреть тебе в глаза! Но ты ограничилась тем, что положила их на стол и стала его умолять.

— Мне нужны только деньги, месье Видам. Всего лишь немного денег. Мой муж скоро вернётся. Он будет требовать у меня деньги. Если он не найдёт ничего, чтобы купить выпивку, он меня убьёт.

Твои руки всё ещё дрожали, мама, но тебе удавалось их контролировать, держать их прижатыми к столу, ровно, пальцами в стороны. Видам в последний раз взглянул на часы. Мне не понравилось, как он с тобой разговаривал, когда встал.

— Мы уже сто раз это обсуждали, Майя. Вы находитесь под опекой.

Я здесь, чтобы помочь вам управлять вашим бюджетом. Чтобы ваш муж не тратил все ваши деньги на выпивку. Чтобы вы могли обеспечить…

Мне не понравилось, как Видам смотрел на отклеивающиеся обои, на треснутую плитку в прихожей, на каждое чёрное пятно плесени, на остатки макарон, прилипшие ко дну кастрюли, на меня.

— … нужды вашей дочери.

Я доедала свою тарелку. У меня было только одно желание, клянусь тебе, мама, у меня было только одно желание в мои семь лет. Всадить вилку ему в руку! Ты заметила мой гнев. Ты всегда всё угадывала, мама. Ты встала и подошла ко мне. Ты взяла меня за запястья, сжала их так крепко, что мне стало больно, и велела мне идти спать.

Я пошла, не споря. Ты столько раз мне это говорила, когда приезжали господин Видам или госпожа Губер: - У меня и так хватает хлопот, Фолетт, умоляю тебя, не добавляй к ним ещё и это. - Когда я приоткрыла дверь своей комнаты, я услышала, как ты повторяла:

— Но вы же не понимаете? Если моему мужу нечего пить, он сойдёт с ума!

На этот раз я не видела, как Видам вздохнул, поднял глаза к потолку или посмотрел на часы. Из своей комнаты я видела только его спину и длинное пальто, которое он даже не успел снять.

— Я выскажусь ясно, Майя. Я не дам вам денег. Я делаю это для вашего же блага. И для его блага. Это моя работа — защищать вас.

— Тогда останьтесь. Он скоро вернётся.

— Я не могу.

Уже в тот момент я ненавидела Видама. Ты продолжала его умолять, а он стоял там, не шевелясь, словно испытывал угрызения совести, словно ЗНАЛ, что произойдет той ночью, словно догадался обо всём и колебался. Недолго, всего мгновение, ровно столько, чтобы ты успела предложить ему кофе.

Он ЗНАЛ.

И всё же он ничего не сделал.

Я поднялась по маленькой деревянной лесенке на свою высокую кровать и легла прямо под потолком. Болдук проснулся, едва сдвинулся с места, словно это было его место, а не моё, а когда он увидел, что я забираюсь под одеяло, залез на меня, мурлыча ещё громче, чем водонагреватель. С моей кровати, расположенной так же высоко, как лампочка, висящая на потолке, я всё видела!

Через приоткрытую дверь я видела, как ты наливала Видаму чашку кофе. Он не осмелился отказаться, но и задерживаться тоже не стал, так что выпил его стоя. Наверное, обжег руки, ведь у всех чашек, которые бабушка Метте подарила нам на Рождество, уже были отломаны ушки.

Видам смочил губы и поморщился.

Поделом ему!

Наверное, он обжёг и всё остальное тоже. Ты всегда переваривала кофе, по крайней мере, так папа говорил каждый раз. Я заерзала в постели: подвинься, Болдук, подвинься…

С моей обзорной площадки я также охватывала взглядом весь квартал. Наша квартира находилась на десятом этаже дома «Сорано»: самом верхнем! Из окна я могла подглядывать аж до улицы Райму, аллеи Жуве и пешеходного моста над скоростной трассой. В тот вечер я заметила мужчину, выгуливающего собаку, возможно, это был месье Лазарь, я также увидела даму, которая входила в одну из лестничных клеток, влюблённую пару, которая целовалась, десятки машин, проезжавших под пешеходным мостом, и парней наверху, которым нечем было заняться, кроме как смотреть на них. Я видела, как мопед остановился перед продуктовым магазином господина Фама, как раз когда он начинал убирать фрукты.

Я записываю эти детали, чтобы вспомнить их, мама, спустя годы. Я понимаю, что мой мозг всё запечатлел в тот вечер. Может быть, я тоже догадалась, что должно было произойти… А может быть, всё наоборот. Если я помню все детали, если всё запечатлелось в моей памяти, то это из-за всего того, что произошло потом. Чтобы никогда не забыть! Чтобы найти объяснение, подсказку, свидетеля, как тот парень, который курит сигарету перед баскетбольной площадкой, или тот другой, который сидит в своей машине под фонарём. Вспомнить всё, мама, каждую фигуру, каждую тень, каждый лист на дереве, каждый листок, лежащий на столе перед тобой.

На этот раз Видам опустошил свою чашку. Ты в последний раз умоляла его.

— Останьтесь, чтобы поговорить с ним. Пожалуйста. Останьтесь, чтобы всё ему объяснить. Мне он не верит.

Видам поставил чашку на стол. Болдук залез под одеяло, чтобы лизнуть мне пальцы. Я позволила ему, хотя мне это не нравилось.

— Я не могу, Мая. Уже поздно, я же вам говорил. Я не посредник, я просто уполномочен управлять вашим бюджетом.

Я его ненавидела! Сильнее, чем когда-либо! Что у него было такого важного? Сходить за хлебом, пока пекарня не закрылась? Принести цветы своей жене? Или он просто боялся встретиться с папой? Он предпочитал читать тебе нотации и оставлять тебя одну разбираться с ним. В этом заключалась его работа? Привязать тебя к столбу и свалить?

— Ричард, он меня убьет.

Так Видама звали Ричард… Я впервые услышала его имя, впервые ты его так назвала, по крайней мере, мне так показалось.

Это не вызвало у него никакой реакции. Он сделал вид, что не слышал, и отступил на три шага, чтобы выйти. Трех шагов хватило почти от дивана до входной двери.

Он положил руку на ручку.

— Пожалуйста, Ричард, помоги мне.

— Я и помогаю, Мая. Клянусь, я именно это и делаю. Я помогаю тебе и многим другим весь день напролёт. Но я не могу спасти тебя. Ни тебя, ни твою дочь. Только ты сама можешь это сделать!

— Он меня убь…

Ричард Видам уже вышел. Дверь закрылась.

Я прижала Болдука к себе еще крепче. Его шершавый язык устремился к моей шее. Я выглянула в окно и ждала довольно долго. Надо сказать, у нас лифт постоянно ломается! Наконец я увидела, как Видам вышел, прошел немного по тротуару, пересек парковку и подошел к черной машине. Его машина! Я ее знала — это была самая большая машина в районе. Когда он открыл дверцу, я увидела, что внутри его кто-то ждал. Женщина. Женщина, которую, как ни странно, мне казалось, что я знаю, но я не могла хорошо разглядеть ее лицо. Я отложила всё это в угол своего сознания: большую машину, женщину, скрывавшуюся в тени, то, как Видам поцеловал её, как положил руку ей на бедро. Так вот почему он не мог остаться? Потому что ему нужно было встретиться с другой женщиной?

Клянусь тебе, мама, в тот вечер я всё запечатлела в памяти, даже точнее, чем камера.

Чёрная машина тронулась с места и исчезла. Марку я узнала только гораздо позже. Volvo 244, Black Star.

А ты, мама, осталась склонившейся над столом. Ты плакала над своими бумагами. Папа, между тем, скоро должен был вернуться.

Больдук почти заснул у меня на руках. Я нежно гладила его, чтобы не разбудить. Ему было шесть месяцев, ему нужны были ласки. Мне тоже это было нужно, поэтому я тихонько позвала тебя.

— Мама, ты почитаешь мне сказку?

Даже спустя годы я никогда не забуду твою улыбку, когда ты подняла на меня глаза, словно яркое солнце после дождя.