Моя мансарда, наверное, не больше двадцати пяти квадратных метров. Большая комната, где и живут, и спят, под самой крышей, длинная балка, скорее коварная, чем гостеприимная, пересекающая её, крошечное окно в крыше с видом на собор, если взобраться на табуретку, миниатюрная ванная, туалет как у куклы.

Мой дом!

Мне это кажется таким странным после двенадцати лет жизни в приюте!

Я знаю, что мне не стоит жаловаться: я оставалась в «Прерии» до конца учебы в лицее, вплоть до июля. Обычно, как только им исполняется восемнадцать, большинство беспризорных детей оказываются на улице. Служба защиты детей (ASE) занимается детьми, находящимися на попечении, только до достижения ими совершеннолетия. Ну что ж, на следующий день после дня рождения — и до свидания. Таков закон: государственные средства должны направляться на помощь несовершеннолетним, находящимся в опасности, а поскольку государственных средств и так не хватает на детские дома, их не будут тратить на помощь взрослым, которым нужно просто справляться самим. Становимся ли мы взрослыми в восемнадцать лет? Разве это не, напротив, возраст, когда человек особенно уязвим? Я видела, как уходили Манон, Каро, Думия де ла Прери… никто не знает, что с ними стало. Они просто ушли однажды утром со своими чемоданами, поцеловав нас на прощание.

Мне повезло больше, чем им.

У меня было немного денег на счёте после смерти бабушки Метте. Не так уж много — несколько тысяч франков, но этого хватило бы на оплату аренды как минимум на год.

Хватило бы и на аренду «Минителя, - телефонную линию и электричество.

Я зажигаю странный куб, позволяющий общаться со всей Францией. Он работает не очень быстро — наверное, соединение поднимается к моей мансарде по лестнице. Я жду. Мне некуда спешить. Это моя маленькая церемония в конце дня, своего рода ритуал, чтобы не забыть о своей вечерней звезде.

Мизар. Последний свидетель.

На случай, если она вдруг вновь появится где-нибудь в тайнах электронной телефонной книги. Я начинаю набирать её имя на клавиатуре, двумя пальцами, неуклюже.

Валери Пети.

Спустя двенадцать лет я прекрасно понимаю, что у меня нет ни малейшего шанса её найти. Я осознаю, что это становится уже навязчивой идеей…

… стук, стук

Чёрт, кто-то постучал!

Я смотрю на время на дисплее микроволновки. 20:05.

Чёрт, я и не заметила, как время пролетело.

Я выключаю «Минитель.

— Иду, Нина, иду!

Я засунула под диван письма от Лазаря, разложенные на журнальном столике. Их всего три или четыре — старый полицейский почти не пишет мне, хотя никогда не забывает поздравить с Новым годом или днем рождения. Его последнее письмо пришло вчера. Страница милых банальностей. Уже давно он не присылает мне никакой информации по нашему расследованию. Почему же тогда я их прячу от Нины? Потому что шесть лет назад я приняла решение: действовать в одиночку! А значит — скрывать всё, что связывает меня с прошлым!

Я открываю дверь.

Нина прячется за огромным букетом. Карим, стоящий рядом с ней, держит бутылку вина.

— Я сорвала их в саду твоего хозяина, — говорит Нина, передавая мне цветы. — Они же снова вырастут, так зачем же отказываться?

Карим ставит бутылку на стол в гостиной. Я достаю бокалы, кубики льда, штопор, картонные тарелки и пачки чипсов, мы садимся по-турецки на ковер. Мне кажется таким странным принимать Нину вот так… У меня возникает ощущение, будто я девушка, вышедшая из тюрьмы и вынужденная заново придумывать всё. Самые простые действия. Ходить за покупками, убираться, приглашать гостей, готовить.

Например, час назад, до прихода гостей, я варила спагетти, следя за тем, чтобы вода не вылилась из кастрюли.

Не удалось! Вода перелилась через край кастрюли, залила газовые конфорки, которые, промокши, отказались зажигаться. Кто бы мог подумать, что в девятнадцать лет даже варить макароны — это сложно?

Я перешла к плану Б и поставила в микроволновую печь блюдо с замороженной лазаньей.

Слишком долго. Внутри микроволновки всё взорвалось — отвратительные брызги свежего мяса, как у недалекого серийного убийцы. Тщательно соскребая со стенок, мне удалось собрать всё и восстановить блюдо, более или менее приличного вида.

Карим встает, чтобы открыть бутылку.

— Осторожно, балка!

Мы чокаемся, набиваемся чипсами, смотрим на часы и задаемся вопросом: но чем же она там занимается? Нина еще более нетерпелива. Она опустошает свой бокал, колеблется, а затем достает из кармана маленький кубик, завернутый в подарочную бумагу.

— С днем рождения, моя Фолетта.

Я улыбаюсь, целую её — почему она выглядит такой смущённой? Я срываю оберточную бумагу и обнаруживаю очаровательную стеклянную Русалочку из Копенгагена, сидящую на скале. Вещь явно китчевая, мне трудно представить, как Нина заходит в магазин, чтобы купить её, но я понимаю её намерение. Это одна из героинь моей книги «Красное и Золотое, - одна из моих любимых.

— Спасибо, Нина.

— Благодарить нужно не меня. А… твоего отца.

Я сдерживаю желание разбить эту безделушку об одну из балок мансарды. Я сдерживаюсь, ухватившись за бокал, который подношу ко рту.

— Ты с ним видишься?

— Да. Время от времени.

— Это он нам посоветовал вино, — вставляет Карим.

Я кашляю, словно только что выпила глоток яда. Нина бросает на своего возлюбленного гневный взгляд. Страсть моего отца к алкоголю — это последнее, о чём стоило упоминать. Она пытается исправить ситуацию.

— Он очень хотел бы тебя увидеть. Он всё ещё надеется. Теперь, когда ты уже совершеннолетняя. Теперь, когда всё закончилось. Когда ты отказалась от мести.

Я улыбаюсь. Отставляю бокал и вытираю губы салфеткой.

Нет, Нина, не всё закончилось. Всё только начинается. Но я не могу тебе об этом рассказать. Не в этот раз.

Подарок от Джо вверг всех в неловкость.

Сколько бы мы ещё просидели здесь, не осмеливаясь произнести ни слова, если бы ты не пришла?

Тук, тук, тук.

Я едва успеваю открыть дверь, как между моих ног проскальзывает эльф и врывается в комнату. Точнее, эльфийка. На голове — шапочка феи, на ней — плащ Красной Шапочки, а на ногах — сапожки-скороходки. Она мчится прямо к Русалочке.

— Ариэль, это Ариэль!

Ты едва реагируешь, когда твоя дочь хватает хрупкую стеклянную безделушку. Когда я подумаю, что если бы в её возрасте мы подошли ближе чем на метр к такому хрупкому предмету, ты бы нас убила!

— Потише, Зия, потише.

Дети из детского сада — это ещё хуже, чем дети учителей, у них все права!

— С днём рождения, Фолетт. Познакомься, это Зия!

До этого я видела твою пятилетнюю крошку только на фотографиях. Ты не из тех, кто смешивает работу и личную жизнь — по-твоему, это было минимальным требованием профессиональной этики, хотя мы с Ниной так часто тебя умоляли: - Мы хотим увидеть твоего малыша, Бене! - Теперь, когда мы больше не в «Прерии, - всё по-другому. Мы стали настоящими маленькими взрослыми.

А кем ты для нас стала, собственно? Не мамой. И не подругой тоже. Мы не знаем. Неважно, мы что-нибудь придумаем. Зия уже залезла Нине на колени.

Подумай только, мы были почти в её возрасте, Бене, когда ты нас встретила!

Садимся за стол, то есть сжимаемся ещё чуть-чуть — все пятеро, присев на ковре. Только Зия по-настоящему ценит мою лазанью. Надо сказать, что ты отдала ей единственный кусочек, который был тёплым и слегка запечённым, а остальным достались обжигающие края и ледяная середина замороженного блюда. Мы шутим, как старые супружеские пары среди гостей.

— Это твоя вина, Бене, ты должна была научить нас готовить!

— И что ещё? — защищаешься ты, поднимая бокал. Научить вас шить? Гладить трусы и запускать стиральную машину? Мы же уже не в Средневековье!

Карим не решается высказаться. Нина целует его, как только он открывает рот. Зия, играя со стеклянной «Русалочкой, - нашла способ отрезать ей голову. Ты едва ли отчитала её. Недостойная мать! А я сдержалась и не поцеловала её.

В конце ужина Зия спрыгнула с колен Нины прямо на мои.

Ты встала, чтобы подойти к холодильнику. Осторожно, балка. Ты вернулась с яблочным пирогом, в который воткнула одну большую свечу и девять маленьких. Пляшущие языки пламени смотрят на тебя грустными глазами. Может, это просто меланхолия. Может, это просто потому, что твоя жизнь, Бене, та, о которой ты нам никогда не рассказываешь, не такая уж и весёлая. График работы в интернате, проблемы всё более и более измученных детей, которых тебе приходится оставлять на лестничной площадке, когда ты возвращаешься домой…

Сразу после того, как мы с тобой задули свечи, Зия ушла спать на диван.

Нина, Карим и ты почти дочитали «Шато Бель-Вю» Жо. Я к ней не притронулась, но достаю бутылку игристого за 10 франков, которую купила наугад у торговца. Я не знала, что его нужно пить охлаждённым. Половина бутылки выливается в раковину, как только Карим открывает её, другая половина — тёплая и отвратительная.

Ты всё равно поднимаешь бокал.

— Я так горжусь вами, мои два больших малыша, — говоришь ты, глядя на нас сквозь пузырьки в своём треснутом бокале. Горжусь тобой сегодня, моя Фолетта! Знаешь, теперь я могу тебе это сказать: я пошла на большой риск в день твоего суда, перед ASE, в кабинете Броколи. Я устроила целый цирк, но шла по тонкой грани. Я знала всё о тех пауках, которые грызли твой подростковый мозг. Я никогда не говорила об этом с тобой, я никогда никому об этом не говорила, но сегодня могу признаться: ты меня тогда пугала. Я была единственной, по-моему, кто связал эту кражу с твоим прошлым. И у этой связи было имя: Ришар Видам. Это не могло быть совпадением — то, что ты решила ограбить именно дом представителя опекунского совета, присутствовавшего в тот вечер у твоих родителей, точно так же, как и твоя одержимость идеей вернуться в «Камиль-Се, - где училась дочь Видама. Этот идиот Броколи тоже должен был понять — всё было написано в твоём деле, но, по-моему, он его так и не открыл.

Ты поднимаешь бокал ещё выше.

— Вот так, Фолетт, я горжусь тем, что ты поставила точку над прошлым. Ты слишком молода, чтобы оглядываться назад. Ты красива, умна, целеустремленна. Вперед, красавица, вперед! Перед тобой широко открыто будущее.

Если бы ты только знала, Бене. Если бы ты знала, как сильно я лгала тебе все эти годы…

Но ты всё равно настаиваешь.

— Ты — мой самый большой успех!

Нина демонстративно кривит лицо. Спасибо, Нина! Ей удалось отвлечь внимание. Ты с нежностью поворачиваешься к ней.

— И ты тоже, Нина, я горжусь тобой. Но в твоём случае у меня никогда не было никаких сомнений!

Нина прижимается к толстым татуированным рукам своего возлюбленного. Ты продолжаешь, ласково глядя на неё.

— Я никогда не питала никаких иллюзий насчёт твоих успехов в учёбе, но никогда не беспокоилась о твоих успехах в любви.

— Ты по-прежнему такая сильная, Бене. Мы на мгновение замолкаем, наслаждаясь моментом.

— Кстати, а что там с Видамом? — внезапно спрашивает Нина.

Я делаю вид, что понятия не имею, хотя не могу не думать о десятках газетных вырезок, сложенных в папке, спрятанной под диваном-кроватью. Ты вздыхаешь, словно эта тема тебя утомляет.

— Он не заслуживает того, чтобы мы на нем зацикливались. Видам по-прежнему руководит Службой социальной защиты детей, но, общаясь с политиками, он начал стремиться стать похожим на них. Три года назад его избрали членом департаментского совета. Затем он поднялся до поста вице-президента департамента и, наверняка, уже поглядывает на ступеньку выше. Президент. Если только он не решит побороться за пост главы региона или агломерации Руана.

Думаю, я отлично изображаю удивлённую девушку, которая ни о чём не знала, была чуть ли не шокирована, но в итоге ей всё равно. Взрослеть — значит учиться лгать!

Ты берёшь меня за руку.

— Забудь о нём, Фолетт. Выкинь его навсегда из головы. В социальной сфере всем известно, что Видам заботится только о себе. Ты чуть не испортила себе жизнь из-за этого придурка, хватит уже. Да и первое, что узнаёшь о Видаме, когда выходишь с дипломом педагога, — чем ты красивее, тем дальше от него держись!

Я вздрогнула. Об этом ни в одной газете не упоминается. Я не могу удержаться от вопроса:

— Я думала, что с девушками он успокоился с тех пор, как женился?

Уф, ты ничего не заметила.

— Я тоже так думала, моя Фолетта! Но во всех профессиональных кругах ходят слухи. Видам несколько лет назад даже чуть не попал в переделку. Ты, наверное, её не помнишь, но Флоранс Губер, социальная работница, которая работала с ним в районе Сорано, была его любовницей. Уже пять или шесть лет. Только вот она была замужем, и господин Губер в конце концов что-то заподозрил. Он незаметно проверил расписание Видама и с приятным удивлением обнаружил, что его жена была не единственной фавориткой короля Ричарда. Дело замяли, но из-за скандала супруги предпочли сбежать куда-то на юг.

Я продолжаю улыбаться, как будто меня это едва ли касается.

Мадам Губер. Да, конечно, Бене, я помню. Это та социальная работница, которую папа очень любил… столько же, сколько ненавидел Видама. Она была любовницей Видама? Это она ждала его в чёрном «Вольво» в тот вечер?

Вечер тянется бесконечно, пока ты, наконец, не разминаешь затекавшие ноги.

— Уже поздно, девочки. Мне пора.

Ты встаёшь. Осторожно, балка.

Ты обходишь ее с ловкостью профессионалки, привыкшей дарить вечерние поцелуи на всех ярусах двухъярусной кровати. Ты останавливаешься передо мной. Я замечаю, что сегодня я всего лишь чуть-чуть выше тебя.

— Ах, чуть не забыла. Это для тебя, Фолетт. С днем рождения!

Ты протягиваешь мне крошечную коробочку. Ты даже не потрудилась её упаковать. Твоя единственная рука служит шкатулкой. Ты поочерёдно разжимаешь пальцы, медленно, словно боишься того, что я обнаружу…

Как только твой указательный и средний пальцы разжались, я её увидела.

Я её узнала.

Моя шкатулка для печалей!

Самый первый подарок от Нины.

Значит, Брокколи не выбросил её. Это ты её украла.

Ты передаёшь мою маленькую божью коровку из своей ладошки в мою.

— Тебе было тринадцать лет, — объясняешь ты. — Тебе пришлось в одиночку справляться со своими печалями! Я не считала, сколько ночей ты провела, плача в подушку, мне сто раз хотелось вернуть тебе её, но я должен был держаться. Это тебе предстояло проглотить и переварить свои страхи и боль, а не какой-то божьей коровке в горошек.

Ты проводишь пальцем под одним из моих глаз, чтобы вытереть слёзу.

— Ты на меня не злишься? Видишь, я была права. Сегодня они ушли, навсегда! Никогда больше не позволяй им проникнуть в твою голову, моя Фолетта.

Ты наклонилась к дивану, и Зия прижалась к твоему шее, даже не проснувшись. Ты слегка помахала нам рукой, прежде чем выйти. Нина посмотрела на твою дочь, прижавшуюся к тебе, и я поняла, что у неё было только одно желание. Пережить это! Чтобы и у неё был малыш-кенгуру, висящий у неё на шее. Дарить ему всю ту любовь мамы, которую ни одна мама ей никогда не давала. Я радовалась за Нину. Карим — классный парень, он будет хорошим папой.

А что касается меня…

Вот они, печали, Бене.

Прости.

Они никогда не выходили у меня из головы.