Глава 11 Разговор у лестницы

Ключ от амбара оттягивал поясницу. Я перехватила его ладонью пониже, чтобы не звенел о пряжку на ходу, и перешагнула порог кладовой. Внутри пахло рожью, сухой мятой и тем особым холодком, который бывает только в каменных мешках без окон. Я пришла сюда первой, чтобы успеть пересчитать мешки до того, как сюда заглянет кто-то с чужими глазами.

Четырнадцать мешков ржи. Шесть мешков овса. Три мешка соли. Я провела пальцем по шву верхнего мешка, нащупала метку кашевара Тараса — крестик углем. Его метка, моя метка. Чужих рук тут не было с самой весны, и я хотела, чтобы так осталось до конца.

— Госпожа.

Голос Вилея раздался от дверей. Я не обернулась. Он стоял там, где ему и полагалось стоять, — на пороге, не заходя внутрь, как и подобает стражнику, который докладывает, а не проверяет.

— Лошадь у задних ворот.

— Я знаю, — сказала я. — Серебряная подкова. Герб Вельска.

— Так точно, госпожа. Лара Вельская просит принять ее в зале, как подобает сестре мужа.

Я завязала мешок и выпрямилась. Вилей ждал. Он ждал этого доклада с самого утра, и я видела по его лицу, что он не понимает, почему я не тороплюсь. Он привык, что женщина замка бежит навстречу чужой родне, особенно если эта родня везет с собой сундучок с печатями.

— Передай Ларе Вельской, — я вытерла руки о фартук, — что я приму ее в хозяйственной комнате, при ключнице. Не в зале. Сестра мужа не хозяйка замка, а гостья, пока муж не вступит в права через палату.

Вилей моргнул. Его пальцы дернулись к поясу, где висел короткий меч.

— Слушаюсь.

Он ушел, и я осталась одна с четырнадцатью мешками, которые теперь стоили больше, чем вчера. Потому что вчера они были просто припас на зиму. А сегодня — доказательство того, что я не голодала за чужой счет и не собираюсь голодать дальше.

Я вышла из кладовой, заперла дверь и сняла ключ с пояса. Не свой пояс — с пояса ключницы, который висел на гвозде у двери. Ключница Ирма стояла рядом и ждала, не спрашивая. Мы работали с ней три года, и она знала: если я снимаю ключ с пояса и кладу ей в ладонь, значит, я отдаю не вещь, а право.

— Теперь амбар на тебе, — сказала я. — Корми гарнизон только из замкового запаса. Чужие обозы к припасам не подпускай. Если муж привезет зерно и скажет, что оно гарнизонное, пересчитай каждый мешок и запиши в мою книгу, откуда он.

Ирма кивнула. Ключ лег ей в ладонь, как влитой. Я знала, что она не подведет. И я знала, что она не простит мне, если подведет.

— Марьяна.

Голос Радана Крея раздался от стены. Он стоял у поворота в коридор, где каменный выступ прятал его от глаз, идущих из зала. Я заметила его сразу, еще когда входила в кладовую, но не подала виду. Не потому что пряталась. Потому что хотела посмотреть, дойдет ли он до меня сам.

— Лошадь Лары, — сказала я. — Сундучок с печатями палаты Вельска. Ты знал, что она приедет сегодня.

Он не кивнул и не покачал головой. Его правая рука висела вдоль тела, пальцы чуть согнуты, синева на костяшках стала гуще с утра. Я не смотрела на нее дольше секунды.

— Знал, — сказал он. — Я думал, она приедет завтра.

— Она приехала сегодня. Потому что кто-то доложил ей, что я была в палате.

Радан сделал шаг ко мне. Один шаг, не больше. Я не отступила. Между нами остался локоть воздуха, в котором пахло холодным камнем и его плащом.

— Марьяна, — сказал он тише. — Дай мне поговорить с ней первым. Я знаю Вельских. Она привезла доверенность от мужа и печать палаты, которая должна вскрыть твою клятву без твоего согласия. Если она войдет в зал с этой печатью, совет подтвердит передачу прав до захода солнца.

— Нет, — сказала я.

Он замолчал. Я видела, как у него дернулся мускул на скуле. Не злость. Ожидание. Он привык, что я говорю нет, и привык ждать, что будет после.

— Пусть войдет, — сказала я. — Пусть несет свою печать в хозяйственную комнату. При ключнице. При кашеваре. При тебе, если хочешь, потому что ты свидетель моего прошения. Но не при муже, потому что мужа здесь пока нет, а есть только его сестра с чужими печатями.

— Он будет здесь к вечеру, — сказал Радан.

— Будет, — согласилась я. — И увидит амбар на ключе у ключницы. Увидит, что я не открыла ему казну. Увидит, что его обоз с зерном никто не тронул, потому что я записала каждый мешок в книгу и подпись моя стоит под каждой строкой.

Я перехватила ключ от амбара, который уже лежал в руке Ирмы, и накрыла ее пальцы своими. Коротко, крепко, один раз. Она втянула воздух сквозь зубы и убрала ключ за пазуху, не споря.

— Иди к Ларе, — сказала я Радану. — Передай ей, что я жду в хозяйственной. Если она войдет в зал без моего слова, я запишу это в реестр как нарушение этикета. И отец Бронислав подтвердит.

Радан смотрел на меня еще секунду. Я не отвела взгляд. Потом он кивнул, коротко, как на войне, и пошел к лестнице. Его правая рука так и висела плетью, и я видела, как он придерживает ее левой, чтобы не стукнулась о перила.

Я осталась в коридоре одна. Из зала тянуло дымом и чужими духами — сладкими, приторными, от которых тошнило. Запах стоял на каменных стенах, как масло на сковороде, и я знала, что это духи Лары, что они уже здесь, что они уже пропитали собой угол, где стоит знамя, и скамью, на которой я сидела три ночи подряд, когда принимала амулет.

Я пошла к себе в хозяйственную комнату. Не торопясь. Руки сухие, пояс застегнут, ключ от покоев на поясе, ключ от амбара у Ирмы за пазухой, печать хранительницы в кармане. Муж ехал. Сестра мужа стояла в моих дверях. Генерал считал, сколько силы у него осталось.

А я считала мешки с зерном и знала, что к вечеру их будет считать вся палата.

Хозяйственная комната пахла сухой ромашкой и старым деревом. Я зажгла вторую свечу, поставила ее в медный подсвечник с трещиной на боку и подвинула к себе хозяйственную книгу. Свеча была почти новая, огарок от утреннего обхода, фитиль обожжен ровно. Я люблю порядок в мелочах, потому что в главном порядка давно нет.

Ленка сидела на низкой лавке у стены, подтянув колени к груди. Ее ленточка на запястье развязалась, и я машинально поправила ее, когда проходила мимо. Девочка не шевельнулась, только чуть повернула голову, следя за мной так, как умеют дети, которые рано научились не мешать взрослым.

— Госпожа, — сказала она наконец. — Дядя Радан стоит на крыльце. Давно.

Я не подняла головы от книги.

— Пусть стоит.

— Он без плаща. Там холодно.

— Тогда войдет, когда согреется.

Ленка прикусила нижнюю губу и снова замолчала. Я сделала в книге запись о расходе чарки вина на кашевара, потому что Тарас с ночи не получил чарки, и я задолжала ему. Запись получилась корявой, воском капнуло на бумагу, и я соскребла ногтем каплю обратно в плошку. Это стоило времени. Время — единственное, чего у меня сегодня нет.

Стук раздался у двери. Негромкий, но уверенный, как стук человека, который привык, что ему открывают.

— Войди, — сказала я, не оборачиваясь.

Радан вошел. Он действительно был без плаща, в одной серой рубахе, закатанной по локоть, и я впервые увидела его правую руку без ткани. Синева на костяшках шла до середины пальцев, как разводы от чернил. Он не стал прятать руку. Это было его признание, и я приняла его молча.

— Садись, — я кивнула на табурет у стола. — Ленка, принеси дяде Радану воды. Из кувшина, не из ведра.

Девочка соскользнула с лавки и убежала, шлепая босыми пятками по каменному полу. Я слышала, как она гремит кувшином в сенях. Руки у нее всегда гремят, когда она нервничает.

— Лара Вельская в зале, — сказал Радан. Он не сел. Стоял у двери, как Вилей утром, и я подумала, что мужчины в этом замке разучились входить иначе, чем на пороге.

— Я знаю, — ответила я. — Вилей доложил.

— Она привезла сундучок.

Писец поднял перо. — Я знаю.

— Она хочет войти в зал при гарнизоне.

Я закрыла книгу и подняла голову. Свеча затрещала, оплывая на медный ободок, и тени на стене качнулись.

— Она войдет в хозяйственную, — сказала я. — При тебе, при ключнице, при кашеваре. Не в зале. В зале я принимаю мужа, когда он станет мужем. Пока он муж только на словах и по доверенности сестры.

Радан смотрел на меня долго. В этом взгляде было что-то, что я видела у него только сегодня, — не злость, не жалость, а странная, тяжелая честность человека, который понимает, что проиграл, и не хочет врать себе об этом.

— Марьяна, — сказал он. — Она привезла не только доверенность. Она привезла печать палаты Вельска. Если эта печать ляжет на твой брачный реестр до захода солнца, совет подтвердит передачу прав без твоей подписи. Так записано в законе о женах пропавших мужей.

Я промолчала. Потом встала, обошла стол и открыла нижний ящик, где лежали чистые листы и сургуч. Пальцы помнили дорогу, ящик открылся без скрипа.

— Дай мне четверть часа, — сказала я. — Позови Ирму и Тараса. Ленку оставь в сенях, пусть не слышит имен. И вели Вилею встать у двери хозяйственной, но не входить. Я хочу, чтобы он слышал, но не видел.

Радан кивнул. Он умел слушать так, как умеют слушать только те, кто привык отдавать приказы и знает, как они звучат из чужих уст. У двери он остановился.

— Правая рука, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты видела.

— Видела, — ответила я.

— Я не зажгу свечу. Уже не зажгу.

Радан не перебил. — Я знаю.

Он вышел. Я слышала его шаги по коридору — левый твердый, правый чуть тащимый — и поняла, что отвыкла от этой разницы за какие-то сутки. Это было невыносимо. Не потому что я жалела его. Потому что я знала, что эта сила уходит за каждое слово, которое он не сказал мне вовремя, и считала молчание как чужие деньги.

Ирма пришла первой. Она вошла бесшумно, как всегда, и я не стала тратить время на приветствия.

— Лара Вельская сейчас войдет, — сказала я. — У нее печать палаты Вельска и доверенность от мужа. Я приму ее здесь. Ты стоишь у стены, лицом к двери, руки вдоль тела. Что бы она ни сказала, ты молчишь. Если она попросит тебя подтвердить, что я состою в браке, ты отвечаешь: госпожа знает лучше.

Ирма кивнула. Глаза у нее были сухие и злые.

— Тарас, — повернулась я к кашевару. Он стоял у двери, переминаясь с ноги на ногу, и руки его были в муке, потому что он так и не успел закончить утренний хлеб. — Ты слышишь все. Если она упомянет ключ от казны, ты записываешь в свою книгу, которую я тебе дала. Если она упомянет мой амбар, записываешь. Если она упомянет постель, ты молчишь и смотришь в пол, потому что это не твоя забота. Потом отдаешь книгу мне.

Тарас кивнул и спрятал руки за спину. Мука на пальцах осталась белой полосой на серой ткани штанов.

Шаги в коридоре. Легкие, быстрые, с легким шорохом шелка по камню. Я знала этот звук, потому что слышала его три года назад, когда Лара Вельская впервые приехала в замок и мне пришлось принимать ее в зале, а она села в кресло хозяйки, не спросив разрешения.

Дверь открылась.

Лара Вельская вошла в хозяйственную комнату как в свою гостиную. Шелковое платье серого цвета, серебряная вышивка на воротнике, волосы убраны так гладко, что видно каждую прядь. На щеке, у виска, маленькая родинка, которую я помнила. В правой руке — сундучок, обитый черной кожей, с медными застежками. В левой — платок, который она несла, как веер, хотя в комнате было холодно.

— Марьяна, — сказала она, и голос был мягкий, теплый, почти домашний. — Какая радость. Я думала, ты в зале.

— Я в хозяйственной, — ответила я. — Садись, Лара.

Я указала ей на табурет у стены, самый неудобный, без спинки. Лара посмотрела на табурет, потом на меня, потом на сундучок в своей руке. Уголок губ у нее дрогнул, но она села. Сундучок поставила на колени, платок сложила вдвое и пристроила сверху.

— Я привезла вести от брата, — сказала она. — Он едет. С поверенным и казначеем. К вечеру будет здесь.

— Знаю, — сказала я.

— Он просил передать, что любит тебя и ждет.

Я не ответила. Свеча оплыла, и я поправила фитиль пальцами. Воск был горячий, но я не отдернула руку. Лара следила за моими пальцами, и я видела, как она чуть сощурилась.

— Он также просил, — продолжила Лара, — чтобы ты встретила его в зале с печатью хранительницы и передала ключ от нижней казны. У него есть доверенность от палаты Вельска, заверенная печатью.

Она открыла сундучок. Внутри, на черном бархате, лежал свиток с сургучной печатью и тонкая золотая цепь с кулоном в виде буквы В в венке. Я узнала герб. Я видела его на печати отца Бронислава, когда он показывал мне брачный реестр.

— Это печать палаты Вельска, — сказала Лара. — Она подтверждает права мужа как главы дома и передает тебе статус жены. Когда совет увидит эту печать, все вопросы о ключах и казне будут сняты.

Ирма у стены чуть сдвинулась. Тарас опустил глаза в свою книгу. Я слышала, как перо царапает бумагу — он уже писал.

— Лара, — сказала я. — Муж не вступил в права через нашу палату. Пока он не принесет брачный реестр сюда и не подтвердит его при отце Брониславе, доверенность от палаты Вельска не имеет силы в замке Лорен. Это закон о двойной подсудности, который ты знаешь лучше меня.

Лара улыбнулась. Улыбка была теплая, почти родственная.

— Милая, — сказала она. — Закон о двойной подсудности отменен палатой Вельска три года назад, когда муж считался пропавшим. Есть новое распоряжение, оно приложено к свитку. Ты можешь прочитать.

— Я прочитаю, — сказала я. — Здесь, при ключнице и кашеваре, потому что это касается ключницы и кашевара.

Я протянула руку. Лара чуть помедлила, потом положила свиток мне на ладонь. Сургуч был теплый, как будто его только что поставили. Я сломала печать ногтем и развернула свиток прямо на столе, поверх хозяйственной книги.

Три листа. Первый — доверенность от мужа. Второй — распоряжение палаты Вельска о праве сестры действовать от имени брата. Третий — маленький, исписанный мелким почерком. Я прочитала его дважды, потому что строки прыгали перед глазами. В третьем листе говорилось, что любые договоры, подписанные женой в отсутствие мужа, признаются недействительными, если муж не подтвердит их лично в течение седмицы. Это касалось всех договоров — в том числе моего прошения о разрыве.

Я положила свиток на стол. Лара смотрела на меня и ждала.

— Тарас, — сказала я, не отводя взгляда от Лары. — Прочитай вслух третий лист.

Кашевар откашлялся. Его голос дрожал, но он прочитал каждое слово, от первого до последнего. Когда он закончил, в комнате стало очень тихо. Слышно было, как за стеной Ленка возится с кувшином.

— Благодарю, — сказала я Ларе. — Свиток я оставлю у себя. О решении сообщу мужу лично, когда он приедет.

Лара встала. Платок соскользнул с колен, и она подняла его, не торопясь.

— Ты делаешь ошибку, Марьяна, — сказала она мягко. — Брат ждал три года. Он имеет право войти в свой дом.

— Дом — мой, — сказала я. — Пока я хранительница. А хранительницу не сменяет сестра с сундучком.

Я взяла свиток со стола, свернула его и положила в нижний ящик, где лежали чистые листы. Тарас захлопнул свою книгу и прижал к груди. Ирма не шевельнулась. Лара смотрела на меня еще секунду, потом подобрала сундучок, кивнула — не мне, а двери, как будто за ней стоял кто-то более важный — и вышла.

Шаги по коридору. Шорох шелка. Тишина.

Я села на табурет, потому что ноги вдруг стали тяжелыми, и закрыла глаза. Свеча оплыла до самого основания, и в комнате стало почти темно.

— Госпожа, — сказала Ирма у стены. — Ленка плачет в сенях.

— Пусть поплачет, — ответила я. — Это лучше, чем молчать.

Я открыла глаза и посмотрела на Тараса.

— Запись у тебя?

Он кивнул и протянул книгу. Три строки, написанные крупным нетвердым почерком: дата, имя Лары, печать палаты Вельска, распоряжение о признании договоров недействительными. Я перечитала, кивнула и вернула книгу.

— Положи в переплет хозяйственной, — сказала я. — К копии закладной на луг. Никто не тронет.

Тарас ушел. Ирма осталась. Я знала, что она хочет спросить про Радана, про мужа, про ключи, про многое, но она молчала, и я была ей за это благодарна.

— Ирма, — сказала я. — Когда муж войдет в замок, я встречу его в хозяйственной. Не в зале. И ты будешь рядом. И Ленка будет в сенях, чтобы он слышал, что в доме есть дети, и чтобы дети слышали, что в доме есть хозяйка.

Ирма кивнула и вышла. Дверь закрылась тихо, как и открылась.

Я осталась одна. Свеча догорела и зашипела. В комнате стало темно, и только через щель в ставне пробивалась тонкая полоска света — холодная, белая, похожая на чужой палец, который тянется к замку, чтобы открыть его без спроса.

Я не сразу встала с табурета. Ноги держали плохо, и я знала, что это не от усталости, а от того, как быстро уходит воздух из комнаты, когда в ней побывала Лара. Свеча догорела, и я зажгла новую от огнива, которое лежало у ключницы под рукой. Потом сняла с гвоздя ключ от амбара, который третий день висел без дела, потому что Тарас боялся к нему подходить.

В коридоре было холодно. Сквозняк тянул от задней двери, той самой, через которую возили обозы. Я прикрыла ее плечом, чтобы не хлопнула, и пошла к амбару. Шаги гулко отдавались под сводами, и я считала их, чтобы не думать о Ленке в сенях, о свитке в нижнем ящике, о том, как Лара смотрела на мои пальцы, когда я ломала сургуч. Двадцать шагов до поворота. Тридцать до амбара. Сорок — до низкой каменной двери, у которой ключница Ирма каждое утро снимала паутину.

Замок на амбаре был тяжелый, оловянный, с выбитой на бородке буквой Л. Я помнила, как отец Велета показывал мне его в первую зиму после свадьбы, когда я еще верила, что меня учат хозяйству, а не проверяют, насколько быстро я запомню, где лежат чужие ключи. Ключ вошел в скважину с тихим щелчком, и я почувствовала, как по спине прошел холод — не от сквозняка, а от понимания, что этот звук слышат в сенях, слышат на кухне, слышат у ворот, где сейчас стоит поверенный мужа и два стражника, которым я утром через Ирму отдала ключ от хозяйских покоев.

Я толкнула дверь. Амбар пах ржаной мукой, сушеной мятой и тем особенным железным холодом, который стоит в каменных стенах зимой. На полках лежали мешки — с овсом, с крупой, с солью, которую Радан прислал из обоза и за которую я так и не внесла запись в книгу, потому что откладывала на утро. В углу стоял бочонок с дегтем, у стены — ларь с инструментами. Я зажгла фонарь и повесила его на крюк у входа.

Мне нужна была не мука и не крупа. Мне нужна была правда, которую можно подержать в руках. Я подошла к ларю, подняла крышку и стала перебирать связки ключей, которые лежали там с прошлой осады. Одни были от кладовых, другие от конюшни, третьи — от старых погребов, которые муж забыл или не захотел мне показать. Среди них я нашла маленький медный ключ на шнурке, без бирки. Он был теплый, как будто его кто-то держал в руке. Я сжала его в кулаке и вспомнила, что именно его показывала мне мать Велета в день помолвки, когда говорила, что это ключ от нижней казны, тот самый, без которого печать хранительницы — только бумажка.

У входа послышались шаги. Я не обернулась, потому что узнала походку — тяжелую, неровную, как будто человек привык ступать по снегу, а не по камню. Радан остановился у порога. Я слышала, как он переступил с ноги на ногу, и стукнула его правая рука о косяк — не сильно, но я узнала этот звук, глухой, неживой.

— Не входи, — сказала я, не оборачиваясь. — Здесь тонко. Я сама.

Он не вошел. Я знала, что он не войдет, потому что он ни разу не вошел туда, куда я не звала. Это была его болезнь и его проклятие, и я была ей благодарна, и ненавидела себя за то, что благодарна.

Я вышла из амбара с ларцом в одной руке и медным ключом в другой. Радан стоял у стены, под фонарем, который я забыла загасить. Его правая ладонь висела вдоль тела, синева на костяшках стала гуще, чем была утром. Левая рука лежала на поясе, и я видела, как чуть подрагивают пальцы.

— Это не твой ключ, — сказала я. — Это от нижней казны. Мать Велета показывала его мне в день помолвки. Тогда я думала, что меня принимают в дом. Теперь я знаю, что меня проверяли.

Радан молчал. Я видела, как он сглотнул, и кадык у него дернулся. У стены пахло холодом и мокрой шерстью — его плащ промок, пока он стоял здесь, и я поняла, что он пришел давно.

Писец поднял перо. — Марьяна, — сказал он, и голос был ниже, чем обычно. — Я должен был сказать тебе раньше про закладную. Про Ларыну печать. Про то, что муж торопится не к жене, а к кредитору.

— Ты сказал, — ответила я. — В коридоре у зала. Через ткань моего рукава, когда я взяла твою правую руку. Я знаю про силу. Я знаю про цену. Не надо мне это рассказывать дважды.

Он отвел глаза. Я шагнула к нему и взяла его правую руку через ткань, как брала утром, но на этот раз не отпустила сразу. Я держала ее и чувствовала, как холод проходит сквозь шерсть, как пальцы под тканью не сгибаются. Синева на костяшках была почти черной. Я накрыла его ладонь своей и стояла так, пока холод не начал отступать, пока пальцы под моей рукой не дрогнули и не попытались сжаться.

— Решай сама, — сказал он хрипло, и я поняла, что это не про амбар. Это про все.

— Я решаю, — ответила я. — Сейчас. Здесь.

Я разжала пальцы и передала ему медный ключ. Он взял его левой рукой, потому что правая еще не ожила, и ключ лег ему в ладонь, маленький, теплый от моей руки.

— Отнеси его отцу Брониславу, — сказала я. — Пусть запишет в брачный реестр, что ключ от нижней казны находится у генерала драконьей ставки, а не у сестры мужа. Запись будет стоить тебе еще одну ночь без силы. Ты готов?

Он смотрел на ключ, потом на меня. В фонарном свете его лицо казалось вырезанным из камня, и я впервые увидела, каким он будет, когда сила уйдет совсем — не стариком, а тенью, которая умеет держать в руке чужой ключ и не разжимать пальцы.

— Готов, — сказал он.

Он ушел. Шаги по коридору были тише, чем когда он пришел, и я слышала, как глухо ударяется его правая рука о стену при каждом шаге. Я стояла у амбара и смотрела ему в спину, и ключница Ирма, которая неслышно подошла сзади, положила мне на плечо тяжелую суконную накидку.

— Госпожа, — сказала она. — Муж у ворот.

Я накинула накидку на плечи и пошла к воротам.

Муж у ворот. Я повторила это про себя, пока шла через двор, и слова легли в грудь тяжело, как мокрая шерсть. Велет вернулся не в зал, не к крыльцу — к воротам, словно он еще не хозяин здесь, а гость, которому не отворили. Или наоборот — словно он уже знает, что его не впустят как хозяина.

Накидка от Ирмы пахла овчиной и кухонным дымом, и от этого запаха у меня на секунду перехватило дыхание. Три зимы я спала под такой же накидкой, когда мела пол в зале, чтобы не будить детей. Тогда это была просто тряпка. Теперь — чужая забота, которая жжет сильнее, чем отказ.

У задних ворот стоял Вилей, стражник, которого я знала в лицо, но не по имени. Он держал факел в левой руке, и факел дымил на сыром воздухе. За воротами, в темноте, я видела силуэт коня и мужскую фигуру, которая не спешилась.

— Кто? — спросила я.

— Лорд Лорен, — ответил Вилей. — С поверенным. Говорит, что ехал всю ночь, и просит впустить без печати, потому что печать у хозяйки.

— Хозяйки нет, — сказала я. — Есть хранительница. Передай лорду, что замок откроет ему кашевар Тарас, когда кашевар выйдет к воротам с лампой. И что до рассвета лорд ночует в гостевой, а не в хозяйских покоях. Ключ от покоев я передала его поверенному утром через Ирму. Печать — на мне.

Вилей кивнул. Я видела, как он переступил с ноги на ногу, и поняла, что ему неловко. Еще бы. Он три года ел мой хлеб и слушал мой голос, а теперь должен выбирать, чью сторону принять.

— Госпожа, — сказал он тихо. — Лорд говорит, что у него кольцо его матери, и просит вернуть.

Я положила ладонь на ворота. Железо было ледяным, и холод прошел сквозь шерсть накидки и кожу перчатки. Кольцо свекрови. То самое, которое Лара передала мне в конверте с печатью палаты Вельска. То самое, которое я сегодня видела у Тишьяны на руке, когда она держала ребенка у задней стены. Кольцо вернулось к мужу. Значит, кто-то его у него забрал и передал мне, а теперь он делает вид, что я украла.

— Передай лорду, — сказала я, — что кольцо я видела сегодня в замке. На руке женщины, которая приходила к шатру лорда в походе. Если лорд хочет его вернуть, пусть напишет имя этой женщины и приложит к записке печать палаты Вельска. Тогда я верну.

Вилей сглотнул. За воротами стало тихо, и я услышала, как муж сказал что-то поверенному — тихо, зло, одним коротким словом.

— Госпожа, — снова сказал Вилей. — Он говорит, что вы его жена, и он войдет без разрешения.

— Нет, — ответила я. — Пока я хранительница, вход в хозяйские покои — через совет. Если лорд не хочет ждать совета, пусть едет в город, в палату печатей. Я сегодня подала прошение о признании его долга по залогу луга его личным обязательством. Оригинал реестра нотариус ждет в седмицу. Пусть лорд подготовит свою версию.

Тишина за воротами стала гуще. Потом я услышала, как муж соскочил с коня. Шаги были тяжелыми, неровными — он устал с дороги, и усталость делала его злее.

Радан не перебил. — Марьяна, — сказал он из-за ворот. Голос был тот самый, бархатный, придворный, от которого три года назад у меня перехватывало дыхание. — Открой. Я привез тебе подарок.

Я не ответила. Я сняла с пояса второй ключ — тот, что от хозяйских покоев, — и передала его Вилею.

— Отнеси ключ Ирме, — сказала я. — Скажи ей, чтобы она заперла покои и принесла мне щеколду на дверь. Сейчас.

Вилей взял ключ и пошел к сеням. Муж за воротами выругался — негромко, но я услышала каждое слово. Потом он сказал:

— Ты пожалеешь.

Я стояла у ворот, и факел дымил мне в лицо, и я думала о том, что пожалею я только в одном случае — если снова открою эти ворота его голосу.