Я вышел на площадку, прислушался, не идёт ли кто, отогнул гвоздь на краешке дверцы, открыл её и… отшатнулся: на кожаном кране лежала чёрно-бурая лиса и, раскрыв красную пасть, в упор смотрела на меня зелёными глазками.

Испуг у меня сразу прошёл. Я схватил лису, вбежал в нашу квартиру и, крича «ура!», два раза обежал вокруг стола перед изумлённым отцом и снова изменившейся в лице мамой. Потом понёсся во двор, чтобы быстрей вернуть лису Ксюше, и сник: все сидевшие в скверике и на лавочках у подъездов и гулявшие по двору молча и осуждающе уставились на меня.

– А что с ним будет через десять лет? – громко спросил кто-то.

Сжав зубы, я пошёл к Ксюше, всё ещё сушившей свои вещи. Меня окликнули:

– Царапкин!

Я обернулся. Ко мне подбежал Васильков.

– Лиса? Чёрно-бурая? – разочарованно сказал он, как будто пожалел, что не сам раскрыл это сложное дело.

– С поличным! На месте! – донеслось до меня, но я, не обращая внимания, рассказал Василькову, что нашёл лису в пожарном ящике на нашей лестничной площадке.

– Странно… Странно и очень интересно! – обрадовался Васильков, что дело до конца не распутано. – Пошли к её хозяйке.

Ксюша, увидев свою лису, была так рада, что забыла сказать мне что-нибудь оскорбительное.

– Узнаёте? – спросил Васильков.

– Она… лисонька. Лапок нет у неё… дырки… Правильно… она. Нельзя уж и вещи во двор вынести. Вот для охраны взяла у Матвеевых напрокат овчарку.

Я приподнял зимнее пальто и вправду увидел привязанную к столбу старую овчарку Ладу. Она даже не тявкнула, потому что я часто носил ей кости из супа.

– Лису я вам пока не возвращу, – сказал Васильков. – Она нужна для следствия. Ненадолго. Кстати, скажите спасибо Царапкину. Он ни при чём.

– Ничего я не знаю. Это вам спасибо, – упрямо сказала Ксюша.

– Пошли, – позвал меня Васильков. – Кто живёт напротив тебя?

– Валька. Он честный. Думаете, он?

– Посмотрим… Здесь важна каждая деталь, – сказал Васильков.