Стоит только из-за непогоды перенести игру, как я прошу Келли посидеть с Таннером подольше, чтобы успеть на похороны бабушки Онор. Нисколько не сомневаюсь: теща стоит у Хедли над душой, отпуская одну пассивно-агрессивную издевку за другой.

Хочу доказать Хедли, что на меня можно положиться. Спору нет, график паршивый, и порой она неделями тащит воспитание сына в одиночку, но случаются моменты, когда сама Вселенная встает на нашу сторону, позволяя побыть обычной парой. Явиться на похороны вместе, держась за руки, чтобы в трудную минуту Хедли могла опереться на мое плечо.

Келли охотно соглашается, со смехом добавляя, что Таннер просто без ума от своей «девушки» Эллис. Я парирую: наш парень тот еще жеребец, раз сумел подцепить даму постарше.

Уже в такси я быстро строчу Хедли сообщение.

Я: Игру перенесли на завтра. Буду минут через двадцать

Слава богу, мы еще вчера обсудили все детали, и теперь я точно знаю, в каком похоронном бюро проходит прощание.

Из-за дождя движение на дорогах замедляется; тяжелые капли барабанят по лобовому стеклу, а из-под колес летят грязные брызги.

Ответа не жду, ведь телефон у нее наверняка на беззвучном, однако обещанные двадцать минут растягиваются на все сорок. Я пытаюсь убедить себя, что лучше приехать поздно, чем вообще не появиться.

Такси тормозит у здания: парковка забита, вдоль улицы и вовсе негде встать. Покойную, судя по всему, и впрямь очень любили.

Я благодарю водителя, расплачиваюсь и оставляю чаевые через приложение, прячу телефон во внутренний карман пиджака и направляюсь ко входу.

В фойе полно народу, в основном стариков. Ни Хедли, ни ее матери не видно.

Никто из пенсионеров не удостаивает меня даже беглым взглядом. Оккупировав диваны и стулья или опираясь на ходунки, они слишком поглощены беседами, чтобы обращать на меня внимание. И слава богу.

Я прохожу в зал для прощаний; впереди возвышается приоткрытый гроб.

Высматриваю в толпе Хедли. И наконец замечаю ее в дальней части зала, в тесном кругу матери, Слоун и Уита. Заявилось все семейство Харгроувов. Облаченные в черное, они выглядят безупречно: волосок к волоску.

Марго поднимает взгляд — наверняка берет на карандаш каждого вошедшего. Я не слишком хорошо ее знаю, но она явно из той породы людей, что способны извлечь выгоду даже из посещения места, пропитанного скорбью. Паршиво, конечно, что я не питаю к теще ни капли теплых чувств. Она касается руки Хедли и кивает в мою сторону.

Ради этого я и приехал. Ради нее.

Заметив меня, Хедли едва заметно улыбается, а напряженные плечи расслабляются.

Боже, как же мне нравится вызывать такую реакцию.

Я пересекаю зал, пока она отделяется от родственников. Шаг — и жена уже в моих объятиях, а я тут же целую ее в висок.

— Ты приехал? — выдыхает она, и я прижимаю Хедли к себе еще крепче. — Слышала, матч перенесли из-за дождя.

— Да уж, Вселенная явно на нашей стороне.

Хедли прижимается ко мне даже крепче, чем по возвращении с выездных серий.

— Насколько все запущено?

— Пока выяснилось, что мы обязаны закатить банкет в загородном клубе, а еще стоит заняться усыновлением Таннера: надо же все оформить по закону! — уткнувшись мне в шею, со смешком отзывается Хедли, а затем отстраняется. — Морально я уже выжата.

— Думаешь, они пробудут здесь до самого конца? — спрашиваю я, заправляя непослушную прядь волос ей за ухо и понимая, что еще никогда не испытывал к матушке-природе такой нежной любви, как в эту минуту.

— Слава богу, скоро уйдут. Просто заехали отметиться.

— Значит, еще немного, и ты свобода, — я переплетаю пальцы с ее.

— Угу, — она обводит взглядом зал. — О, давай-ка я познакомлю тебя с Онор.

Я пытаюсь проследить за ее взглядом, но народу тьма. Конечно, мелькают в основном седые макушки, так что найти кого-то моложе шестидесяти не составляет труда — это вам не в «Где Уолли?» играть.

— Ой, она занята. Подождем пару минут, — кивком Хедли указывает на светло-русую девушку, беседующую с пожилым мужчиной. Тот накрыл ее ладонь своими и что-то проникновенно втолковывает.

Вспоминаются похороны бабушки и то, как же меня тогда бесило стремление каждого высказать какую-нибудь глубокомысленную чушь. Паршивое чувство. Мы потеряли родного человека, и никакие стихи или мудрые советы не могли вернуть ее к жизни.

— О, все, пошли.

Мужчина целует незнакомку в щеку и удаляется.

Хедли чуть ли не волоком тащит меня через весь зал: явно спешит перехватить Онор, пока до той не добрался кто-то другой. Знакомая картина. Ни секунды покоя, лишь нескончаемый поток скорбящих. Помню, как мы с Лэнсом и Бринли прятались в гостиной, пока родители не заставили нас выйти к гостям.

— Онор! — приблизившись, вполголоса окликает ее Хедли, приветственно поднимая руку, а затем указывает на меня.

Глаза Онор расширяются. Не сомневаюсь: жена все уши ей обо мне прожужжала на кофейных посиделках, так что, следила Онор раньше за играми или нет — загадка, но теперь-то точно знает, кто перед ней стоит.

Честно говоря, я предпочел бы, чтобы Онор не числилась в фанатках. Из-за этого и переживал перед поездкой: меньше всего хочется своим присутствием поднимать суету и отвлекать людей от повода, по которому все собрались.

— Знакомься, это Истон, — Хедли берет меня под руку.

— Знаю уж, — фыркает Онор.

Мы дружно усмехаемся, но веселье быстро сходит на нет.

— Ну разумеется, — с улыбкой покачивает головой Хедли.

Чертовски приятно видеть, с какой гордостью она представляет меня подруге. Как будто и впрямь лестно называть своим мужем.

Я протягиваю руку, и пальцы Онор ложатся в мою ладонь.

— Ты уже не первый год остаешься главной темой наших разговоров, — сдержанно улыбается она.

Пожимая ей руку, я замечаю на внутренней стороне запястья татуировку: какую-то птицу.

— Уж прости, любит она хвастаться, — улыбнувшись жене, я перевожу взгляд на Онор.

— И не поспоришь, — поддакивает Онор, а внутри почему-то поселяется мерзкое чувство.

— Эй! — обиженно тянет Хедли.

— Да шучу я. Чаще всего из нее слова клещами не вытянешь. А ведь жизнь бьет ключом — куда интереснее моей.

— Прими мои соболезнования, — произношу я, выпуская ладонь Онор. Взгляд вновь натыкается на татуировку: рисунок давний, контуры слегка поплыли от времени.

— Спасибо, — отзывается Онор, оборачиваясь к гробу, но тут же отвлекается на подошедшего гостя. — Прошу прощения. Благодарю, что пришли.

Вполне заурядный обмен любезностями. Держится она приветливо, но меня почему-то не отпускает смутное беспокойство.

К счастью, появляется священник, и остальные Харгроувы торопливо прощаются. Мы с Хедли занимаем места; ее ладонь по-прежнему покоится в моей.

Взгляд то и дело возвращается к сидящей в первом ряду Онор. В ней чудится что-то до боли знакомое.

Я стараюсь отмахнуться от мыслей и полностью переключиться на Хедли: она пришла поддержать подругу, но по ходу церемонии сама едва сдерживает слезы.

На поминки к ним домой нас подбрасывает одна из приятельниц бабушки. Еще никогда в жизни я не ощущал такой нависшей смертельной угрозы. Утешает лишь одно: случись нам попасть в аварию, удар пришелся бы на скорости от силы миль десять в час.

Пожилые подруги усопшей оккупировали кухню, застекленную веранду и гостиную. Обеденный стол ломится от закусок; присутствующие неспешно перекусывают, попутно обсуждая болячки, внуков и строгие диеты. Судя по обрывкам фраз, главным врагом человечества единогласно признана молочка.

Хедли стоит вместе с Онор в углу гостиной, тихонько о чем-то перешептываясь, склонившись друг к другу. Плечи Онор расслабленно опущены — совсем не так, как во время панихиды: словно ей наконец-то позволили выдохнуть. Помню похожую реакцию у отца и остальной родни, когда скончалась бабушка. Чувство вины за невольное облегчение; и это вполне объяснимо. По словам Хедли, ради ухода за больной Онор пришлось поставить собственную жизнь на паузу.

Вооружившись тарелкой, я пристраиваюсь у окна.

Заметив развешанные по деревьям на заднем дворе поилки для колибри, я наконец-то разгадываю значение татуировки на запястье Онор. Крошечная птичка.

Ума не приложу, отчего меня так заклинило на этой детали, но внутри настойчиво скребется сомнение. При этом Онор ничем не выдала, что мы пересекались. Случается ведь такое: человек уверен, что вы где-то виделись, а у тебя в памяти — зияющая пустота. Возможно, она просто ждет, когда я догадаюсь первым.

Я снова перевожу взгляд на другой конец комнаты.

Онор смеется над шуткой Хедли; в уголках глаз собираются морщинки.

В груди что-то обрывается.

В жизни хватало девушек, и я совершенно не горжусь их количеством. Остается лишь горячо надеяться, что внезапное подозрение окажется беспочвенным.

Хедли отходит от подруги и направляется ко мне; я же только рад возможности отвлечься.

— Захвачу для Онор какой-нибудь напиток. Тебе принести чего-нибудь? — она едва касается моей ладони, уже собираясь отойти.

— Погоди, — я перехватываю ее. — Мы с Онор раньше нигде не пересекались? Может, сидели вместе в баре?

— Нет, — замирает она и, секунду подумав, качает головой. — Она почти безвылазно сидела дома.

Хедли обводит взглядом дом, а я киваю, вспоминая рассказы о том, как редко Онор выбирается в город.

Кажется, разыгралась паранойя. Я трясу головой, отгоняя наваждение.

Две пожилые дамы устраиваются в креслах у окна, рядом с которым стою я. Мы вежливо обмениваемся улыбками; ни одна и словом не обмолвилась о моей личности. Наверняка из числа болельщиц «Троянцев».

Какое-то время они обсуждают дом и бабушку Онор, сплетничая о прожитой жизни. О том, каким печальным выдался финал. Не желая греть уши, я уже собираюсь отойти, как вдруг дама в желтом кардигане наклоняется к подруге.

— Какая жалость, — кажется, будто она шепчет, хотя голос звучит на всю комнату. — И что теперь станет?

Полагаю, речь об Онор.

— Меня больше интересует, куда делся ребенок? — отзывается та, что в джинсах.

Я замираю. Понятия не имею, кого они обсуждают и о каком конкретно младенце шепчутся, но желудок все равно болезненно сжимается.

— Сегодня здесь, а завтра и след простыл, — Желтый Кардиган озирается по сторонам. — Никто ведь не понимает, насколько сильно младенцы подчиняют себе твою жизнь.

— И не говори. Интересно, куда же его отдали?

— Фэй рассказывала, якобы в какую-то обеспеченную семью, вот только деньги не заменят любовь.

Собеседница кивает. Тема себя исчерпывает, и старушки переключаются на картофельный салат, куда якобы положили слишком много яиц.

Я не шевелюсь. Прирастаю к полу, а сердце колотится так громко, словно отбивает похоронный марш.

Я стою у окна с тарелкой в руках и смотрю через всю комнату на Онор — на голубые глаза, на волосы песочного оттенка, вспоминая крошечную колибри на внутренней стороне запястья, — и вертящееся на языке весь последний час слово наконец-то обретает форму.

Кабо.

Неделя после Кабо. Мы с Деккером в клубе. Она находит меня в туалете. Пальцы расстегивают брюки. Рука достает мой член. Та самая рука с татуировкой колибри.

— Нет, — судорожно втягиваю я воздух.

Слово срывается с губ прежде, чем я успеваю прикусить язык.

Обе дамы оборачиваются, а я чувствую, как по задней стороне шеи ползет обжигающий жар.

— Прошу прощения, — качаю я головой. — Просто мысли вслух.

Я поспешно отступаю и окидываю взглядом гостиную в поисках Хедли.

Она улыбается словам Онор, ободряюще сжимая руку подруги, всем видом излучая поддержку и участие — совершенно не подозревая, кем на самом деле является ее собеседница.

Я перевожу взгляд на Онор.

То ли почувствовав взгляд, то ли просто осматривая зал, она оборачивается; стоит нашим глазам встретиться, как улыбка мгновенно сползает с ее лица. Словно прочитав догадку, она безмолвно подтверждает истину, прямо выдерживая мой взгляд. Но зрительный контакт обрывается настолько стремительно, что закрадывается сомнение: вдруг померещилось.

Но я-то знаю. Это она. Мать Таннера.

От подкатившей к горлу тошноты я едва не сгибаюсь пополам. Давление резко подскакивает, а в шее яростно пульсирует кровь.

Сохранять внешнее спокойствие стоит титанических усилий. Удержаться и не отвести Онор в сторону для тяжелого разговора. Не вывалить правду Хедли. Пока я стою посреди комнаты, та ночь до мельчайших подробностей всплывает в памяти. Танцы, флирт, и то, как она постоянно оказывалась рядом, стоило лишь обернуться.

С каждой мучительной секундой воспоминания прокручиваются в голове все отчетливее. Раз десять я едва не срываюсь, готовый сказать Хедли, что нужно срочно уйти, но каким-то чудом терплю до конца. К тому моменту, когда она наконец собирается домой, большинство гостей уже расходятся, а бабушкины подруги пакуют в контейнеры остатки еды.

Я жду у двери, наблюдая, как девушки обнимаются на прощание. Они подолгу не отпускают друг друга; Онор что-то тихо шепчет в волосы Хедли, и та отвечает кивком.

Поверх плеча подруги взгляд Онор находит меня.

Я не отвожу глаз.

Она тоже.

Коротко махнув на прощание, я выхожу на улицу. Со стороны наверняка кажусь полным мудаком, но меня вероятнее всего вывернет наизнанку в ближайшие кусты.

На улице тихо, только-только начинают загораться фонари.

— Ты в порядке? — Хедли берет меня за руку, пока мы спускаемся с крыльца.

— Нет.

Замерев на тротуаре, я бросаю взгляд на дом, гадая, не подглядывает ли Онор из-за шторы.

Затем смотрю на девушку, однажды пообещавшую остаться со мной. На ту, что откликнулась на слово «мама» и без остатка вложила всю душу в моего сына, в жизнь и друзей. И с ужасом осознаю, какие разрушительные последствия повлечет за собой исповедь.

Больше всего на свете хочется уберечь ее от грядущей боли, но я не в силах — и от собственного бессилия внутри все сводит мучительной судорогой, какой я еще никогда не испытывал.

— Кажется, я понял, кто биологическая мать Таннера, — голос звучит хрипло, слова даются с огромным трудом.

Хедли замирает, словно громом пораженная, а у меня язык не поворачивается озвучить правду. На данном этапе любое имя стало бы для нее тяжелым ударом, но именно это — особый, изощренный вид пытки.

— Думаю, это Онор.

Мимо проезжает машина.

Хедли во все глаза смотрит на меня; я вижу, как смысл сказанного медленно, но верно доходит до ее сознания.

— Нет, — она качает головой и пятится.

С трудом сглотнув, я киваю.

— С чего ты взял? — наконец выдавливает Хедли.

И я рассказываю.

Про знакомое лицо, которое никак не мог вспомнить. Про рукопожатие. Про татуировку колибри, которую когда-то видел и только сейчас осознал, где именно. Про ночь в клубе сразу после возвращения из Кабо.

И под конец — про разговор двух старушек.

Я вижу, как глаза Хедли застилает неподдельная боль по мере осознания правды.

— Ты уверен? — тревожно косится она на дом.

— Абсолютно, — киваю я, на секунду прикрыв глаза.

Хедли снова поворачивается, и сердце разрывается на части при виде отчаяния, исказившего ее прекрасные черты.

Никогда прежде я с такой силой не ненавидел человека, которым был раньше.