Когда я распахиваю дверь, Онор уже сидит за столиком, обхватив обеими руками чашку кофе. Она поднимает взгляд, и улыбка кажется вполне искренней, но до глаз так и не доходит.

— Как ты? — я жестом усаживаю попытавшуюся было привстать подругу обратно и обнимаю со спины.

Я сажусь напротив и замечаю: Онор уже заказала стандартный набор.

— Тебе взяла холодный, — поясняет она. — Бейгл со всякой всячиной и крем-сыром: решила, ты опять заявишь, что не голодна, а потом съешь половину моего.

— Спасибо, — я смеюсь. — В следующий раз угощаю. Ты выглядишь... — осторожно начинаю я: подруга и правда выглядит ужасно, а я слишком ее люблю, чтобы кривить душой.

— Дерьмово. Спасибо.

— Я хотела сказать «измотанной».

— Просто вежливый синоним к «девьмово». А вот ты, как всегда, прекрасна. Ужасно бесит, — она делает глоток кофе. — Извини. Неделя выдалась так себе. В хосписе все непредсказуемо. Бабушка на кислороде, а мне никто толком не объяснил, чем это грозит, так что я, как полная идиотка, полезла гуглить в два часа ночи. Никому не советую.

— Онор...

— Я в порядке, — она останавливает. — Честно. Ее подруги — просто святые. Миссис Пападопулос практически переехала к нам, так что на фоне нее и сиделки из хосписа, Мэри, чувствую себя абсолютно бесполезной, — уголок ее губ чуть дрогает в полуулыбке. — А еще постоянно называет меня маминым именем. Мэри уверяет, что так бывает, но... — подруга качает головой. — Ладно, проехали. Я тащилась в город в такую даль вовсе не ради жалоб.

— Давай обсудим.

— И не надейся, — Онор направляет на меня указательный палец. — Стоит только начать — и снова расплачусь, а я и так проревела всю дорогу в электричке. Бариста аж выдал бесплатный маффин из жалости, — она кивает на бумажный пакет посреди стола. — Отвезешь домой, угостишь Истона, — пальцы Онор крепче сжимают горячую чашку. — Кстати, о нем...

— Тут и обсуждать нечего, — отрезаю я. Меньше всего хочется делиться новостями о грядущих переменах. Хвастаться тем, как замечательно складывается моя жизнь, пока Онор готовится потерять бабушку — самого близкого человека, заменившего родную мать, — ужасное дело.

Онор сверлит меня пристальным взглядом.

— Что такое?

Не говоря ни слова, подруга лезет в сумку, достает телефон и разворачивает экран. На снимке, сделанном издалека и зернистом — типичном фанатском кадре, — запечатлены мы с Истоном на набережной Риверуок. Стаканчики с мороженым сиротливо забыты на скамейке рядом, он по-хозяйски обнимает меня за плечи, а я, запрокинув голову, хохочу над какой-то шуткой.

— А мы-то надеялись, что не попали в объективы?

— Снимок всплыл сразу в трех бейсбольных пабликах, — она кладет мобильник экраном вниз. — Последние пару месяцев я наблюдаю за твоей жизнью через телефон, словно за каким-то топовым реалити-шоу. Так что колись: что происходит? Потому что со стороны, — Онор красноречиво кивает на гаджет, — совсем не похоже на банальную сделку из серии «ты мне, я тебе».

Я отщипываю кусочек бейгла, рассыпая семечки по всему столу.

— Все сложно.

— Что-то не похоже. Я бы даже сказала, со стороны выглядит проще простого.

Я отвечаю растерянным взглядом: понятия не имею, как во всем признаться.

Онор ждет. Мне еще ни разу не удавалось перемолчать, и подруга ловко обращает это себе на пользу. Продолжает невозмутимо наблюдать, как в третьем классе, выжидая, когда я расколюсь.

И я, разумеется, чувствую себя яйцом, скорлупу которого только что надбили о край миски.

— Все отлично, — признаюсь я. — Даже лучше, чем ожидалось.

— В каком смысле лучше?

Я пожимаю плечами.

— Мы отлично ладим. То есть и раньше ладили, но теперь все иначе. Жить под одной крышей — совсем другое дело. Постоянно узнаешь друг о друге что-то новое, — я ковыряю бейгл. — Он варит кофе, когда я еще сплю. Знает, что не завтракаю, но неизменно оставляет что-нибудь перекусить на столешнице. На всякий случай, — я поднимаю глаза. — С ним весело, и... — я даже не в силах облечь все в слова.

Выражение лица Онор ни капли не меняется.

— А ребенок?

— А что с ним?

— Как он?

— Светится от счастья, — губы сами собой расплываются в улыбке, и подавить ее я не успеваю. От Онор это, разумеется, не ускользает: уголки ее рта тоже едва заметно приподнимаются. — У него такой возраст, когда все вокруг кажется уморительным. Например, слово «нет» вызывает бурный восторг. Ты запрещаешь, а он заливается смехом. Истон считает это умилительным, а я без конца твержу, что через полгода мы хлебнем горя: малыш начнет лезть куда не следует, и слово «нет» должно будет нести хоть какой-то смысл, — я качаю головой. — Вчера Таннер швырнул в меня половину обеда, а потом сидел с до жути довольным видом.

— Похоже, с ним хлопот не оберешься?

Фраза звучит как вопрос, и внутри начинает ныть до боли знакомая рана: подруга, как и все остальные, уверена, что однажды терпение лопнет и я просто сбегу.

— Вроде того, — я делаю короткую паузу. — Хотя с другой стороны — вовсе нет. Он прекрасно спит, почти не капризничает. Просто... — я опускаю взгляд на столешницу. — Его очень легко любить.

Онор неспешно вращает кофейную чашку.

— И за кого он тебя принимает?

Вопрос застает врасплох.

— Таннер... — я осекаюсь на полуслове и поднимаю глаза. — К чему ты клонишь?

— На фанатских видео он постоянно тянется к тебе или спит на руках. Раз мамы нет и в помине, мне и стало интересно.

— Я его няня.

Онор кивает.

— Не пугает то, насколько сильно он от тебя зависит? — допытывается она и, должно быть, замечает, как меняется мое лицо, потому что тут же торопливо добавляет: — Я не пытаюсь лезть в душу, просто со стороны, — подруга многозначительно приподнимает телефон, — выглядит так, будто правила вашего соглашения изменились. Либо в финале кому-то разобьют сердце, и я хочу убедиться, что этим кем-то окажешься не ты.

— Нет, ни капли не пугает, — и абсолютная искренность этих слов до сих пор поражает каждый раз, когда я остаюсь наедине со своими мыслями.

Секунду Онор внимательно меня изучает, а я мысленно готовлюсь к продолжению допроса. И ведь ехала в полной уверенности, что буду утешать ее, но роль заботливой лучшей подруги взяла на себя Онор.

— Просто нужно было спросить. Я-то не понаслышке знаю, каково это, когда человек зависит исключительно от тебя. Подобное выжимает все соки.

— В том-то и фокус. Меня — нет.

— На снимках, — задумчиво тянет она, — ты выглядишь иначе.

— В каком смысле? — отзываюсь я и наконец отправляю в рот кусочек бейгла.

— Просто... — Онор склоняет голову. — Выглядишь так, будто... счастлива остепениться?

— Говоришь так, будто этого совсем нельзя было ожидать, — отшутиться она не дает, упрямо ожидая продолжения. — Мы договорились посмотреть, к чему все приведет. И вроде как... встречаемся?

— Это прозвучало как вопрос? — первая за день улыбка едва трогает ее губы.

— Нет. Просто все так непривычно, и я пока не разобралась... Ты же знаешь.

— А я-то гадала: все по-настоящему или вы просто виртуозные актеры. Рада, что до сих пор знаю тебя как облупленную.

Какое-то время я молча смотрю в чашку.

— Хед, — тихо отзывается она. — Я же твой самый близкий человек. Мне всегда можно рассказать, что на душе.

Я вслушиваюсь в фоновый шум кофейни. Приглушенные голоса, гудение кофемашины, короткие трели телефонов... Я пытаюсь сообразить, как точнее облечь чувства в слова.

— Кажется, я влюбляюсь, — признаюсь я. Совсем тихо, будто несказанное вслух способно хоть что-то изменить. — Я этого не планировала, и понимаю, в свете всей ситуации безумно, но я... — качаю я головой. — Я влюбляюсь в них обоих.

Секунду Онор молчит. Затем берет бейгл и с аппетитом откусывает внушительный кусок.

— Я так и знала, — в ее голосе одновременно сквозят теплота и осторожность, словно боится, что я сорвусь с места и сбегу. — Заметила на каждом снимке.

— Только не раздувай из мухи слона.

— Ничего я не раздуваю.

— У тебя типичное выражение лица человека, который именно это и делает.

— Нормальное у меня лицо, — она берется за чашку. — Я просто... наслаждаюсь собственной правотой.

— Онор.

— Я за тебя рада, — она опускает кружку. На мгновение задерживает взгляд на столешнице, а затем снова поднимает глаза. — Правда рада. Ты же это знаешь?

— Знаю. А теперь включи режим лучшей подруги и скажи, что я витаю в облаках в полном отрыве от реальности.

— Вот еще, и не подумаю. Кто сказал, что у вас ничего не выйдет?

Я выразительно кошусь на ее телефон.

— Не считая толпы комментаторов?

Онор пренебрежительно отмахивается.

— Так значит, после того как пройдет год, — уточняет она. — Что будет потом?

— В каком смысле?

— Договор. Тот срок, что установила твоя бабушка, — ее голос звучит абсолютно ровно. — Что ты будешь делать по прошествии года?

Я открываю рот, чтобы выдать дежурную фразу, которой отговаривалась от всех остальных: мол, разберемся, пока рано загадывать, будем решать проблемы по мере их поступления... и вдруг осекаюсь. Потому что, сидя в кафе напротив подруги, впервые признавшись вслух в собственных чувствах, я понимаю: старый ответ больше не работает.

— Думаю, я останусь, — произношу я, и от этих слов все внезапно становится гораздо реальнее, чем десять секунд назад. Ведь если мы действительно ввязались в это — если с Истоном и правда пытаемся построить семью, — значит, пресловутый год с самого начала не имел никакого значения.

Онор замирает.

— Я остаюсь в Чикаго, — я внимательно слежу за ее реакцией. — Книжный станет моим. Таннер... — я качаю головой, не желая бередить рану. — Я никуда не уеду.

Онор подолгу не отводит взгляда. На лице мелькает эмоция, которой я не могу подобрать точного названия. Возможно, облегчение. Наверное, в глубине души ей хочется, чтобы я вернулась, и прекрасно это понимаю: когда бабушки не станет, жизнь Онор предстанет в совершенно ином свете.

— Потрясающе, Хед, — она крепко сжимает мою ладонь. — Господи, ну улыбнись же.

Я откусываю здоровенный кусок бейгла, ошарашенная собственным признанием.

— Я рада, что ты ее нашла.

— Нашла что? — смеюсь я, невнятно бубня с набитым ртом.

— Причину остаться, — отзывается Онор, заглядывая мне в глаза.

Даже не знаю, что ответить, поэтому молча смотрю на нее. Сердце сжимается от нежности: она верит в меня, верит, что с Истоном и Таннером я обрела гармонию. Но нужно срочно сменить тему — сделать передышку, перестать изводить себя сомнениями, взаимны ли эти чувства.

— Как ты? — спрашиваю я. — Только честно.

— Честно? — тяжело выдыхает она. — Сама не знаю. Кажется, я провела в режиме ожидания такую огромную часть жизни, что теперь до одури боюсь будущего. А потом меня накрывает вина за подобные мысли, — Онор бросает взгляд в окно. — Но ведь скоро все закончится, понимаешь? И я ненавижу себя за то, что чувствую облегчение. Терпеть это не могу. Я ведь так ее люблю.

— Перестань, — я тянусь через столик и накрываю ладонь Онор своей. — Облегчение не от того, что она уходит. А потому, что мучениям придет конец. Не путай одно с другим.

Ее глаза наполняются слезами, но Онор торопливо моргает, не давая им пролиться.

— Она постоянно повторяет, что прожила хорошую жизнь, — произносит Онор. — Твердит это каждый божий день. Что жизнь удалась, — голос срывается на шепот. — Говорит, жизнь всего одна, и нужно прожить ее счастливо, — она сжимает мою ладонь, затем отпускает и откидывается на спинку стула. — Ладно, — делает Онор глубокий вдох. — Хватит об этом, — она берет последний кусочек бейгла. — Расскажи что-нибудь хорошее.

— Я ведь уже рассказала.

— Порадуй чем-нибудь из книжного.

Я на секунду задумываюсь.

— На совместных чтениях Феликс взялся озвучивать героев разными голосами. На прошлой неделе специально заглянула Монро — попросила прочесть «У голубя тоже есть чувства», — и он выступил так, словно принимал высшую кинонаграду. Одна из мам засняла процесс на видео, попросила разрешения выложить, и у нас разом прибавилось подписчиков. Подумываю теперь запускать короткие зарисовки в соцсетях ради привлечения новой публики.

— Феликс — настоящая золотая жила. Тебе стоит сделать его главной звездой.

— Знаю. И мы потихоньку к этому идем, но впереди еще уйма работы.

— Ты справишься.

Мне бы ее уверенность. Не могу отделаться от мысли: раз появились Истон с Таннером, неужели еще и магазин пойдет в гору? Не слишком ли многого я прошу от судьбы?

Мы допиваем кофе; Онор заворачивает остатки бейгла в салфетку, забирая с собой. За окном сияет утреннее солнце, а улица постепенно заполняется прохожими — народ начинает стягиваться на ранний ланч.

Выйдя на улицу, мы замираем на тротуаре, и Онор заключает меня в объятия. Не отпускает чуть дольше обычного. Отстранившись, берет мое лицо в ладони; жест кажется слегка нелепым посреди Чикаго, где тротуары ломятся от потока болельщиков «Кольтс».

— Ты нашла свое место, — шепчет она.

Что-то в ее тоне заставляет присмотреться повнимательнее. Глаза светятся, на губах играет улыбка, но за всем этим кроется тяжесть, никак не вяжущаяся с внешней теплотой. Ненавижу эту несправедливость: у меня все складывается как нельзя лучше, а на Онор навалилось столько испытаний.

— Онор...

— Все обязательно наладится, — она обнимает меня напоследок и отпускает.

— Позвони вечером, — прошу я. — Хотя бы просто перекинуться парой слов.

— Обязательно, — она крепко сжимает мое плечо, разворачивается и шагает к станции метро.

Я тоже поворачиваюсь и открываю приложение такси. Экран показывает: машина будет через три минуты.

Я подхожу к обочине и жду, прокручивая в голове ее слова.

Ты нашла свое место.

Пожалуй, она права.

Подъезжает такси. Я сажусь в салон, чтобы вернуться к людям, которых, кажется, успела полюбить.