Обвал случился на третьей миле Драконьего тракта, там, где дорога делала узкий поворот между скалой и осыпью.

К вечеру ветер принес новости: камни сошли после ночного мороза и дневной оттепели, завалило часть дороги, под обвалом оказалась передняя повозка каравана. Людей успели вытащить, но несколько лошадей погибли, двое были ранены, а дальше, за поворотом, остались отрезанными еще три повозки, среди них — фургон с лекарем и дети купцов из Медового дола.

Ночь обещала быть морозной.

Если тракт не расчистить до утра, люди за поворотом останутся без тепла, а раненых нельзя будет доставить в город. Они просто не доживут до спасения.

Рейн слушал стражника молча.

Лина стояла рядом, держа в руках полотенце, которым только что вытирала противни — потому что нужно было чем-то занять руки, и тревожно слушала. Отчего-то именно в ее пекарню набились люди.

— Драконов звали? — спросил Бруно.

Стражник кивнул.

— Сигнал отправили. Но ветер сверху встречный, ночь, обледенение. Сейра сказала, что до рассвета большой стаей не пойдут. Риск сорваться на скалах, а во тьме видеть могут не все.

Стражник посмотрел на Рейна. Виновато так. И просяще. Неудачно, на взгляд Лины.

Рейн тоже заметил этот взгляд.

— Нет, — сказал он.

— Я ничего не сказал, — пробормотал стражник.

— Глаза сказали.

— Рейнар…

— Нет.

Слово упало тяжело.

Тишина в пекарне стала такой плотной, что даже Пирожок не стал ничего ронять.

Стражник отвел взгляд.

— Понял.

Он ушел.

Бруно за ним. Молча, что было нехарактерно для трактирщика.

В пекарне остались Лина, Рейн, печь и запах яблочных пирогов, который теперь казался неуместно мирным.

— Вы не обязаны, — сказала Лина.

Рейн усмехнулся.

— Вот как?

— Да. Именно так. Я не буду стоять здесь и благородно толкать вас в ваш главный страх, потому что «люди нуждаются». Люди часто нуждаются. Это не значит, что один человек должен каждый раз сгорать за всех.

Он посмотрел на нее.

— И что же мне делать?

— Не знаю. — вздохнула девушка.

— Я надеялся на другой ответ.

— Нет, лучше уж честно.

Она положила полотенце на стол.

— Я знаю только, что если вы пойдете туда лишь из чувства вины — это плохо. Но если вы не идете туда из страха — это тоже плохо. Вам придется выбрать третье.

— Третьего нет.

— Есть. Вы не должны чувствовать себя виноватым и действовать только из-за этого. И не должны пытаться доказать, что вы хороший. Идите и помогите исключительно если у вас есть на это желание и вы можете помочь. Если нет — лучше не надо.

Он молчал.

Огонь в печи горел ровно, но Лина заметила, что золотая трещина на изразце стала ярче.

— Я не обращался три года, — сказал Рейн.

— Не думаю, что это то, чему можно разучиться.

— Если огонь сорвется…

— Тогда мы будем решать это там.

— Мы?

— Конечно. Я иду с вами.

Он уставился на нее.

— Нет.

— О, какое интересное слово. Вы у меня его украли? — улыбнулась Лина спокойно.

— Лина, это перевал в ночи. Мороз, обледенение, обвал. Вы — пекарь.

— Именно. Я умею вставать затемно, таскать мешки, не паниковать при открытом огне и кормить людей, которые с голоду начнут принимать плохие решения. Ваши аргументы неубедительны.

— Там опасно.

— В пекарне тоже. Однажды Тимка уронил банку с вишневым вареньем, и мы все пережили маленькую красную катастрофу. И только чудом не порезались осколками.

— Я серьезно.

— Я тоже. За перевалом дети, раненые и люди без горячей еды. Если вы решите идти, вам понадобится кто-то, кто не даст вам превратить спасение в личную казнь. А еще хлеб.

— Хлеб?

— Да. Знаете, люди почему-то лучше выживают, когда едят. Удивительная особенность организма.

Он смотрел на нее долго.

Потом тихо сказал:

— Вы невозможная.

— Вы уже говорили. Что-то еще?

Печь вдруг вспыхнула сильнее.

Лина обернулась.

Треснутый изразец сиял золотом.

— Что она делает? — спросила она шепотом.

Рейн подошел к печи.

— Драконий камень чувствует драконий огонь.

— Ваш?

— Да.

— И? — Лина аккуратно выглянула из-за его плеча, с любопытством поглядывая на печь.

Рейн коснулся изразца.

Пламя из-за приоткрытой заслонки дрогнуло, вытянулось тонкой золотой лентой. Не обожгло. Просто коснулось его пальцев.

Рейн вздрогнул.

Лина видела, как по его руке под кожей прошла светлая искра, будто в темной реке вспыхнула золотая рыбка.

— Он может помочь, — сказал он.

— Печь?

— Камень. Он много лет держал домашний огонь. Он ровный. Не военный, не горный, не дикий. Такой огонь держит форму.

— Что нужно?

Он посмотрел на нее.

— Хлеб.

Лина медленно подняла брови.

— Я прошу прощения, это вы сейчас магически подтвердили мою профессиональную значимость?

— Нужно тесто, замешанное на этом тепле. С солью.

— С солью?

— Да.

Он сказал это так, будто сам удивился.

Лина почувствовала, как странная радость поднялась в ней — не веселая, а горячая и строгая.

— Тогда работаем.

— Лина, это не обычный хлеб.

— Рейн. У меня заказывали торт в форме герба с пятью башнями, две из которых должны были символизировать добродетель, а три — финансовую устойчивость рода. После этого меня трудно испугать формулировкой «не обычный хлеб».

Он закрыл глаза.

— Конечно.

Она достала муку.

Ржаную и пшеничную. Мед. Травы. Соль. Рейн стоял рядом и впервые не отступил, когда она насыпала соль в ладонь. Она заметила, как у него напряглись пальцы, но он не отвернулся.

— Много? — спросила она.

— Достаточно.

— Уточните пожалуйста. В выпечке «достаточно» у всех разное.

Он почти улыбнулся.

— Щепоть. Вашу.

— Моя щепоть строгая.

— Подойдет.

Она замесила тесто.

Вода, мука, соль, мед, закваска. Простые вещи. Такие простые, что из них почему-то веками получалось главное. Лина месила, чувствуя под ладонями живую теплую массу. Рейн стоял рядом, и от него шло тепло — не сильное, не пугающее, а будто кто-то открыл дверцу печи на другом конце комнаты.

— Руки сюда, — сказала она.

Он насторожился.

— Зачем?

— Будете месить.

— Драконы не месят тесто.

— Теперь будут. Не переживайте, я думаю ваша родовая честь переживет контакт с мукой.

Он осторожно положил руки в тесто.

И замер.

— Оно…

— Липкое? Да. Добро пожаловать в ремесло, господин дракон!

— Оно живое…

Лина смягчилась.

— Да. Тесто всегда живое. Его нельзя заставить сразу стать хорошим. Можно только создать условия, а потом не мешать.

Рейн посмотрел на нее.

— Вы сейчас говорите о хлебе?

— Разумеется. Я же не философ какой-нибудь, я работаю.

Он улыбнулся.

Они месили вместе.

За окном темнело. В городе били тревожные колокола, на тракте собирали людей, кто-то запрягал лошадей, Бруно таскал одеяла из трактира, травница Лета готовила мази от ушибов и обморожения. А в пекарне у края Драконьего тракта женщина и дракон месили хлеб, который должен был помочь древнему огню не сорваться.

Если бы Лина рассказала это себе полгода назад, та, столичная Лина, аккуратно поставила бы чай, вызвала бы лекаря и попросила не волновать семью.

Теперь же она просто добавила еще муки.

Печь приняла хлеб в горячие объятия, тихо щелкнув заслонкой.

Когда караваи зарумянились, их корка была золотой, будто в ней спрятался рассвет. Рейн взял один в руки и закрыл глаза.

— Тепло.

— Конечно тепло. И оно будет держаться. Я же сказала — работаем вместе и все получится.

Он открыл глаза.

— Вам страшно?

Лина подумала.

— Да. Было бы глупо не бояться.

— И всё равно идете?

— Да.

— Почему?

Она завернула хлебы в полотенце.

— Потому что если я останусь, буду всю ночь представлять, как вы там геройски страдаете без присмотра. А у меня завтра заказы. Раз уж все равно спать не буду, так хоть нервы не потрачу на метания.

Он рассмеялся.

Потом вдруг наклонился и коснулся губами ее испачканных мукой пальцев.

Лина застыла.

— Рейн…

— Простите.

— Нет!

Он поднял глаза.

— То есть не простите. То есть… — она сердито выдохнула. — Ваша драконья учтивость с поцелуями сейчас крайне мешает мне собраться с мыслями!

— Больше не буду.

— Я этого не говорила.

Теперь застыл он.

Печь громко щелкнула.

— Молчи, — сказала Лина печи и повернулась к дракону, все еще румяная то ли от работы, то ли от простого поцелуя руки. — Мне понравилось. Просто сейчас это слишком смущает.

Рейн улыбался.

И впервые его улыбка была не обломком прежнего света, а настоящей. Осторожной, но живой.

— Идем? — спросил он.

— Идем. Только хлеб возьмите. Если я спасаю людей с помощью выпечки, хочу, чтобы выпечку несли вы. У меня руки заняты героизмом.