Дождь закончился, вместо него на сцене появился ветер.

Мы вышли из дома.

Ветер гнал по Большой Морской влагу, пахнущую заливом и мокрым питерским гранитом. Прохожих он не огорчал: люди радовались, что дождь, наконец стих, беззаботно обходили лужи и поглядывали наверх. Небо, впрочем, перемен не предвещало — всё тот же суровый свинец и пятьдесят оттенков серого.

Василиса шла рядом, погружённая в свои мысли. Она не говорила ничего с тех пор, как мы вышли из квартиры, и я не нарушал молчания. В Петербурге вообще можно идти молча, просто шагать и рассматривать старинные фасады и исторические здания.

Возле Исаакиевского собора всегда толпа, даже в такую хмарь. Туристы заполнили тротуары: кто-то ловит ракурс в объектив телефона, кто-то пытается сориентироваться по картам в навигаторе. Мы не планировали заходить внутрь, но решили хотя бы пройти рядом со входом, полюбоваться историческим зданием.

Тут было классовое деление — мокрые люди и сухие, то есть те, кто дождь переждал под крышей. Сухие были заметно более весёлыми, им было теплее, а значит, они могли с бо́льшим комфортом наслаждаться красотами или идти по своим делам.

Среди «сухих» выделялись несколько ярких исторических фигур.

— Ну, надо же, — негромко произнёс я. Хотелось обратить внимание Василисы на одного колоритного персонажа, но без неприличного тыканья пальцем, за полдня в Питере я уже начал усваивать местные манеры.

Человек, привлёкший моё внимание, стоял у колонны, заложив руку за борт сюртука и чуть откинув голову. Кудри, бакенбарды, цилиндр, который он критически осматривал на предмет дождевых капель, всё по канону. Настоящее «наше всё». Несмотря на внешние расхождения с оригиналом, он настолько вжился в роль, что мысленно я сразу окрестил его Пушкиным.

Правда, этот Александр Сергеевич был повыше ростом и держался без дворянской возвышенности и поэтической лёгкости. Зато он источал железобетонную уверенность человека, который точно знает: его здесь ждут, любят и неплохо за это платят.

Это был Пушкин, прибавивший десяток килограммов, слегка поредевший кудрями, но обрётший статус живого монумента, абсолютного и непререкаемого классика.

Иными словами, это был Пушкин, намертво вмурованный в город и уверенный в своём величии куда больше, чем его вечно сомневающийся и гонимый современниками оригинал.

По всему было видно, что о деньгах он тоже не тревожится. В его спокойном взгляде не читалось суеты и хищной хватки, свойственных ряженым в туристических местах. Он не зазывал прохожих и не торговался за кадр. Он просто с достоинством дефилировал и благосклонно улыбался.

К нему подошли девушки, он с удовольствием им попозировал и прочёл какое-то стихотворение классика, что-то о любви, что заставило их звонко засмеяться и уйти в недра Исаакия.

Следом подошла группа японцев — четверо мужчин в одинаковых пуховиках и женщина в ярко-красном пальто, которое горело на фоне серого неба, как сигнальный флаг. Они переговаривались, тыкали в него телефонами, явно узнавая, но не решаясь подойти первыми.

— Can I take a photo? — спросила женщина на английском с чудовищным акцентом.

Лжепоэт расплылся в улыбке, кивнул и величественно приосанился. Едва японцы выстроились рядом, он замер в фирменной позе — вполоборота, картинно подняв правую руку. Туристы облепили его со всех сторон, как цыплята курицу-мать, тут-то и выяснилось, что современный петербургский Пушкин на голову выше своих азиатских поклонников. Классик терпеливо позировал для пяти снимков, а потом ещё три, пока фотограф поменялся местами с женщиной в пальто.

— А стихи? — спросил он, когда увидел, что японская делегация собирается уйти. — Как же без стихов?

Японцы замерли, а «ряженый» поднял бровь, улыбнулся шире и начал. Голос у него оказался хороший — негромкий, но чистый, мощный.

— Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит,

Летят за днями дни, и каждый час уносит

Частичку бытия, а мы с тобой вдвоём

Предполагаем жить, и глядь — как раз — умрём.

Японцы слушали, не понимая ни слова. Но что-то в интонации, в том, как он чуть замедлялся на последней строке, заставило их замолчать и весьма впечатлиться. Женщина прижала руки к груди.

Когда он закончил, они захлопали. Но это были не те привычные, вежливые аплодисменты, что звучат на концертах по традиции. Их реакция была по-настоящему живой и искренней.

Женщина шагнула вперёд, приподнялась на цыпочки и поцеловала его в лоб. Легко, естественно, как младшая сестра целует брата.

Ряженый смутился. Это было заметно — чуть дрогнули уголки губ, и он опустил глаза на секунду.

— Спасибо, — сказала он.

Они ушли в сторону собора, всё ещё оглядываясь. Ряженый смотрел им вслед, пока красное пальто не растворилось среди серых стен.

— Они ведь даже не знают, кто такой Александр Сергеевич, — сказал он, обернувшись, особо ни к кому не обращаясь и ни на ком не задерживая взгляда.

Рядом в тот момент были только мы, и мы замерли — пройти мимо, когда к тебе обращается сам великий поэт, было бы бестактным и непростительным.

Он повернулся к нам всем корпусом. Улыбнулся приветливо, без всякой наигранности.

Оглядев нас с головы до ног, он поправил цилиндр и продекламировал:

— Веленью Божию, о муза, будь послушна,

Обиды не страшась, не требуя венца,

Хвалу и клевету приемли равнодушно.

И не оспаривай глупца.

— Что Вы имеете в виду? — спросил я, а Пушкин покачал головой.

— Друзья мои, что может быть более ёмким, чем поэзия? Мне кажется, что вас ждёт дело, и притом великое дело, можно сказать, даже подвиг. Я не должен отвлекать вас.

Он приподнял цилиндр, давая понять, что разговор окончен, и отвернулся к следующей группе туристов. Те уже нетерпеливо топтались рядом, явно желая подойти и сфотографироваться с иконой отечественной поэзии.

Мы пошли дальше. Шагов через пятьдесят Василиса чуть наклонилась ко мне и сказала задумчиво:

— Вообще-то, он двоедушник. Этот артист, который изображает Пушкина.

Я оглянулся. Ряженый уже позировал с парнем в бейсболке, разводя руками в каком-то театральном жесте.

— Ну, — сказал я, — всяк трудится как может. В отличие от тех же шуликунов в метро, он выглядит вполне безобидно.

Мы прогулялись какое-то время по набережной Невы, посмотрели на Медного всадника, прошли через Александровский сад, а потом спустились в метро на станцию «Гостиный двор».

В этот раз метро встретило нас суетой часа пик. Нас буквально втянуло внутрь человеческим потоком. Перрон гудел, словно растревоженный улей. Народ ехал с работы, поэтому вагоны были битком.

Я не был фанатом Санкт-Петербурга, Петрограда, Ленинграда и вот уже снова Санкт-Петербурга. В разные свои жизни я почти всегда жил южнее или восточнее.

Исторических личностей, в том числе и Пушкина, я не встречал, не общался. Не доводилось. Да это и не удивительно, ведь знаменитых современников, будь то актёры, бизнесмены или политики я тоже не вижу вживую. Лет через сто спроси меня про Кобзона или, скажем, Безрукова, я не смогу сказать ничего особенного.

И всё же вынужден признать, что культурный фон в Санкт-Петербурге отличался практически во всём. Например, то же метро.

Суета, наплыв людей, которые ехали с работы — да.

Но толкотни и ругани — на порядок меньше.

Когда двери поезда наконец выпустили нас из людской толкучки на «Елизаровскую», мы предпочли пройти остаток пути пешком, вдыхая прохладный воздух. Нашей целью был бизнес-центр со знойным, пропитанным кубинским солнцем, совершенно несеверным названием «Фидель».

Здание было смелым сочетанием старины и современности. Явно старые (как тут говорят — архаичные?) кирпичные стены, которые, должно быть, помнят ещё выстрел «Авроры», выглядели идеально ровными и чистыми. Их очевидно недавно отреставрировали и вдобавок чем-то покрыли, а в оконные проёмы вставили современные стеклопакеты, сейчас вымытые до блеска.

Я бы сказал — стиль архитектуры «Авантюризм». Внутри было множество заведений, пахло кофе и выпечкой с корицей.

По лестнице поднялись на третий этаж.

На двери с нужным номером висела посеребрённая табличка «Банкротство граждан», а за ней находился шумный офис.

Мы переглянулись (по нашим данным, Василиск с банкротством никак не связан), проверили нумерацию, и я приоткрыл дверь.

— … ну, так смысл в том, чтобы вас очистить! — втолковывал мужчина за столом. Вид у него был изрядно помятый, а глаза — красные, как у хомяка, не спавшего недели три, не меньше. Костюм сидел на нём так, словно все эти недели бессонницы его носили не снимая.

Напротив, сидела пара — мужчина и женщина. Тоже не отличались лоском. Растрёпанные и помятые, но, в отличие от собеседника, весёлые и возбуждённые, с блестящими от избытка чувств глазами. Женщина поправила очки в роговой оправе и ответила с апломбом экзаменатора, отчитывающего нерадивого студента:

— Да что Вы знаете об очищении, любезный! Вы даже Данте Алигьери не читали!

— Зато я читал Уголовный кодекс, сборник анекдотов СССР и закон о банкротстве три раза!

— Оставьте Ваше бренное, батенька! — хохотнул мужчина-клиент. — Мы уже достаточно очистились. Однако банки категорически отказывают нам в ассигнованиях. Вот у нас и созрело ощущение, что Вы самую малость изволите недорабатывать.

— Всё я дорабатываю, — оборвал его мужчина в костюме и посмотрел сурово. — Вы просто не до конца понимаете всю глубину ситуации.

— Да какая там ситуация! — отмахнулась дама.

— Да-да, Екатерина Панкратовна права, — поддержал мужчина свою спутницу. — Нам срочнейшим образом требуются финансовые вливания.

— Для каких таких целей? — устало спросил мужчина в костюме.

— Ну, очевидно же, Григорий Маратович, — ответил клиент. — Чтобы сделать другие вливания. Видите ли, банки и суды могут ждать. А вот «Жатецкий гусь» тёмное, на который сейчас была объявлена акция, не может ждать!

Мужчина в костюме крякнул от неожиданности. Он зачем-то собрал со стола несколько документов, которые, судя по всему, никак не относились к одному делу, и нахмурил брови.

— Слушай… — шепнула мне Василиса.

Юрист вздохнул, почесал лоб и начал что-то объяснять про реструктуризацию долгов, но я перестал вслушиваться. Мы с Василисой молча посмотрели друг на друга. Язык двоедушников я понимал, язык бюрократов — тоже, но этот диалог звучал как заклинание из параллельной реальности. Там, где деньги текут не туда, куда нужно, а гуси диктуют условия.

— Я попробую разузнать, — шепнула Василиса, кивая в сторону юриста. — Когда здесь всё уляжется, может, он знает, где найти Петухова, или подскажет его координаты.

— А я схожу в администрацию здания, — ответил я. — Поспрашиваю там. Мало ли.

И мы разделились — прямо как герои низкобюджетных хорроров.

Я двинулся по коридору и вниз по лестнице.

На первом этаже я спросил у девушки-бариста, где находится дирекция бизнес-центра, и, следуя её указаниям, направился в дальний край полуподвала. Вероятно, собственник здания решил, что управление БЦ должно занимать самые некондиционные помещения, максимально удалённые от входа, в закутках.

Миновав стенды с правилами безопасности и пожарный щит, я уткнулся в табличку «Управляющая компания». За ней обнаружился целый блок с несколькими дверями: бухгалтерия, завхоз, администратор и ещё парочка безымянных.

Я прикинул, что бухгалтерия и завхоз (при упоминании этой должности сразу представляется неторопливый, усатый немолодой скопидом со связкой ключей, знающий сто народных мудростей) далеки от знаний про Василиска. Поэтому уверенно постучал к «администратору».

— Да, — донёсся приглушённый голос, после чего я вошёл.

Внутри было тесно, но уютно. За столом сидела женщина. С первого взгляда она напоминала сухотелую библиотекаршу, из тех, кто приглушённо говорит: «Тишина должна быть в библиотеке». Однако почти сразу же я заметил у её стола спортивную сумку с яркой символикой фитнес-центра URBANFIT. Сумка была внушительная, явно не для сменной обуви. На нижней полке шкафа стояли две пластиковые банки спортивного питания, а рядом с ними перчатки без пальцев.

— Присядьте, — сказала она, не поднимая головы, жестом указав на стул, и продолжила с сосредоточенностью врача «Скорой помощи» заполнять какой-то бланк.

Я сел и огляделся. На шкафу за её спиной красовались две фотографии котов — упитанных и не породистых, зато с видом полноправных хозяев этой Вселенной. Рядом — грамота. Я прищурился: «Северная Пальмира», соревнования по пауэрлифтингу, третье место в категории «Жим классический». И имя-отчество: Жанна Георгиевна.

Она дописала, отложила ручку и задумалась, не глядя на меня.

— Жанна Георгиевна, — начал я, стараясь обратить на себя внимание и придать голосу максимальную уважительность. — Простите за беспокойство. Я тут ищу Афанасия Никитича Петухова. В офисе, который указан в его реквизитах…

Я запнулся. В этот момент мне показалось, что я, молодой парень, в своей синей куртке, возможно, выгляжу как коллектор. Добрый и не особенно успешный коллектор.

Я не знал, как продолжить, и просто замер с незаконченной фразой.

Жанна Георгиевна сфокусировалась на мне, посмотрела снисходительно, как на ребёнка, который пытается объяснить суть претензий к другому ребёнку в стиле «а он, а я, а он…».

— Индивидуальный предприниматель Афанасий Никитич Петухов, — протянула она задумчиво. — Да, есть такой. Вернее сказать, был. Сроки истекли, он и съехал. А Вам, наверное, надо антиквариат продать? — Она чуть склонила голову. — Сомнительное наследство или досталось не вполне законным образом? Даже не знаю, где его искать. Аренда закончилась, он убыл. У нас остался только юридический адрес, не более того. Помочь со сбытом ничем не могу.

До меня вдруг дошло, что нужный нам человек владел здесь чем-то вроде антикварного ломбарда — настоящей лавкой древностей. И по реакции администратора было предельно ясно: с этим вопросом я пришёл не первым, так что помощи от неё ждать не стоит.

— Нет, у меня нет наследства и антиквариата сомнительного тоже, — решительно ответил я. — Напротив, мне нужно на юбилей бабушки приобрести винтажные напольные часы. А такие, какие я ищу нигде, кроме культурной столицы, не купишь. Раритет.

Слово «винтаж» я произнёс с таким придыханием, будто речь шла о священных реликвиях дома Романовых.

Жанна Георгиевна чуть заметно улыбнулась.

— Бабушки?

— Да, бабе Шуре… То есть, Александре Георгиевне, — я нарочно ввернул вымышленной бабушке отчество такое же, как у своей собеседницы, чтобы попытаться вызвать эмпатию, — восемьдесят лет и в молодости у неё были часы. Нужно найти, если не такие же, то максимально похожие. Раз она вспоминала их столько лет, то для бабушки это важно!

Администратор кивнула, одобряя мои слова.

— А, Вы знаете, у меня, если подумать, молодой человек, завалялась где-то его визиточка… — она открыла ящик стола и немного в нём порылась. Скорее ради ритуала, чем из реальной необходимости, ведь было ясно, что расположение каждой скрепки она помнит наизусть.

Через секунду в мою руку лёг прямоугольник. Фон — розовый мрамор, буквы старинные, чёрного цвета.

— Сходите, молодой человек, в его магазинчик, быть может, порадуете бабушку. Одно только скажу, напольные часы требуют осторожности в перевозке.

— Я понял. Спасибо Вам большое, Вы очень помогли. Я пойду?

…

Дойдя до выхода из торгового центра, я написал Василисе эсэмэску, и она очень скоро спустилась.

Вид у неё был такой, словно она только что вышла от зубного: неприятно, долго, больно, да ещё и денег взяли.

— Я так и не дождалась. Там нарисовались ещё два клиента, которые стали выяснять друг с другом, чья жизненная ситуация хуже.

— И кто победил?

— Юрист, само собой. Содрал деньги с обоих. А у тебя как? Получилось что-то узнать? — спросила она.

— Раздобыл визитку и адрес магазина, — я протянул ей карточку.

Василиса тут же вбила название в поисковик. Адрес нашёлся быстро, но с неутешительной пометкой: интернет сообщал, что заведение «Закрыто до завтра».

— Ну и ладно, — резюмировал я. — Мост стоит без прикрытия с девяностых. Значит, ещё один денёк как-нибудь потерпит.