Одной из ветвей бульварного чтива – самой незначительной и неуважаемой – была «научная фантастика». Она вошла в эту сферу с журналом Amazing Stories («Удивительные истории»), первый номер которого появился в апреле 1926 года. Его редактор и, следовательно, отец-основатель журнальной фантастики, Хьюго Гернсбек, называл жанр «научнохудом» (scientifiction) – жуткий гибрид.
С редакторского места его вытеснили в 1929 году, после чего он тем же летом учредил два конкурирующих журнала Science Wonder Stories («Чудесные научные истории») и Air Wonder Stories («Чудесные воздушные истории»), которые скоро слились в Wonder Stories («Чудесные истории»). В связи с этими журналами он впервые заговорил о «научной фантастике».
Слово «наука» в новом журнале стало для меня манной небесной. Я убедил наивного отца, будто журнал под названием «Чудесные научные истории» – о науке. Так что научно-фантастические журналы были первым бульварным чтивом, которое мне разрешили читать. Возможно, отчасти поэтому, когда настало время мне самому стать писателем, я выбрал своим жанром научную фантастику.
Еще одна причина – научная фантастика активно захватывала юное воображение. Это она познакомила меня со Вселенной, особенно с Солнечной системой и планетами. Даже если я уже читал о них в научных книгах, именно фантастика отпечатала их в моем разуме раз и навсегда.
Был, например, трехчастный сериал Эдмонда Гамильтона[23] под названием «Мародеры Вселенной» («The Universe Wreckers»), выходивший в майском, июньском и июльском номерах Amazing 1930 года. Там Землю угрожали уничтожить пришельцы из-за пределов Солнечной системы, но им помешала отвага героев, отправившихся спасать мир на Нептун. (Намного интереснее и волнительнее, чем поймать какого-то там преступника!)
Там я впервые прочитал о Тритоне, крупнейшем из двух спутников Нептуна. Мелькнула на вторых ролях и Альфа Центавра, и, возможно, тогда я впервые услышал о ней и осознал, что это ближайшая к нашей Солнечной системе звезда.
О принципе неопределенности, одном из базовых оснований современной физики, я впервые узнал, читая двухчастный сериал «Неопределенность» («Uncertainty») Джона В. Кэмпбелла-мл.[24] в октябрьском и ноябрьском номерах Amazing 1930 года.
Заметьте, я не говорю, что научная фантастика – надежный источник истинных научных знаний. Вообще-то во времена моей молодости дело обстояло даже наоборот. В те давние дни многие фантасты, будучи авторами бульварного чтива, пробовали себя как в этой сфере, так и во многих других, причем с откровенно рудиментарными познаниями. Писали и ретивые подростки со знаниями ненамного лучше.
И все же среди мусора обязательно найдутся жемчужины, и отыскать их предстояло разборчивому читателю. Например, с сентябрьского выпуска Amazing 1932 года писатель Дж. У. Скидмор вел серию рассказов о двух сущностях Пози и Неге, что, конечно, означало «положительный» и «отрицательный», и, подозреваю, в истории 1932 года я впервые узнал о протонах и электронах.
Как же мне повезло, что у отца была кондитерская, а не любой другой магазин. Впрочем, удача тут ни при чем. Это неизбежность. Отец был иммигрантом без всяких навыков, кроме умения вести учет, поэтому выбора у него не осталось. Ему не хватало знаний, чтобы стать мясником или пекарем, он бы вряд ли управился даже с бакалеей. Кондитерская, где продавались только упакованные товары (не считая подготовки к работе сифона, чему легко научиться), не требовала специализации и особых познаний. Проще некуда.
Кстати, одна трудность чтения журналов со стойки – читать приходилось быстро, чтобы никто не успел купить журнал, пока не закончу я. Если бы пришел покупатель и попросил «Дока Сэвэджа», пока я читал единственный экземпляр, его бы моментально вырвали у меня из рук. К счастью, научная фантастика пользовалась не самым высоким спросом. Не помню ни единого случая, когда мне пришлось отдать журнал раньше, чем я дочитал. И, конечно, если нам приходило несколько экземпляров, как часто и получалось, мне практически ничто не угрожало.
Часто один или несколько журналов из моего списка любимчиков оставались нераспроданными. Казалось бы, я мог оставить себе экземплярчик, но, когда выходил новый выпуск, старый еще разрешалось вернуть по оптовой цене, что отец и делал. Мне ни разу не разрешили оставить журнал себе, но я знал, что мы живем на грани, а потому не жаловался.
В конце концов, все остальное мне доставалось бесплатно. Я мог периодически пить шоколадную газировку, хотя сперва надо было спросить разрешения. Невежды зовут ее «эгг-крим», хотя там нет ни яиц, ни сливок. А есть там густой шоколадный сироп и газированная вода. И даже не пытайтесь найти современный эквивалент. Не знаю, что за синтетическую дрянь наливают нынче вместо сиропа, но в ней совсем нет вязкой шоколадной насыщенности того, что продавал в кондитерской отец. А мать часто готовила мне шоколадное солодовое молоко под предлогом, будто это полезно для растущего организма. И для моего организма – так и было. Полтора стакана молока, солода и щедрой порции доброго шоколадного сиропа, взбитого в пену, от которой оставались такие усы, что жалко вытирать.
Но я отвлекся…
Вас, наверное, удивляет, чем же бульварное чтиво помогло мне и моему интеллектуальному развитию. Отец называл его «мусором», и, хоть мне и неприятно это признавать, старик был прав где-то на 99 %. Но вот что скажу я.
Хоть бульварное чтиво и было мусором, оно заставляло людей читать. Молодежи, жаждущей нелепых, неуклюжих, неровных, полных клише рассказов, чтобы удовлетворить свой интерес, приходилось, читать слова и предложения. Аудитория из-за этого становилась грамотнее, а небольшой ее процент даже переходил на что-то-то покачественнее.
Теперь посмотрим, что с тех пор изменилось. В конце 1930х рынок наводнили комиксы, палп-журналы уступили в борьбе. Из-за Второй мировой начался дефицит бумаги – и их позиции ослабли еще больше. Приход телевидения добил остатки палп-журналов (за исключением, как это ни удивительно, научной фантастики).
В общем за последнюю половину века наметился переход от слова к картинке. Комиксы повысили уровень просмотра и снизили уровень чтения. Телевидение довело эту тенденцию до предела. Даже глянцевые журналы вымирали из-за конкуренции со стороны журналов с картинками 1940-х и появившихся позднее журналов для девочек.
Короче говоря, эпоха бульварного чтива стала последней, когда подросткам, чтобы дорваться до примитивных сюжетов, приходилось быть грамотными. Теперь это в прошлом, и тинейджеры не сводят остекленевших глаз с телевизора. Результат налицо. Истинная грамотность стала утраченным искусством, а нация неуклонно «отупляется».
Мне тяжело это видеть, и, оглядываясь на времена бульварного чтива, я тоскую не только по своей юности, но и по обществу.