На берегу речки Тоймы лежали лодки большей частью днищами вверх. Лодок было много, целое лежбище. Наплавались они вволю, прилегли отдохнуть от трудов праведных и забылись неглубоким сном.

Я любил глядеть на них.

Тойма обмелела, выпили ее июльские жары, и лодки, серые от пыли, лежали далеко от воды и вспоминали в полусне, как весной хозяева ловили бревна в широкой вольной воде, как плавали хозяева на стальных сильных моторах, а то и по старинке — на веслах, как от опасной волны или от скорости потрескивало дерево обшивок.

Есть что вспомнить лодкам.

Однажды настиг меня дождь на берегу Тоймы. Собирался он долго, облако к облаку, и вдруг пролился тяжелыми, в отвес, струями.

Я закрылся ладонями, как от ударов, кинулся туда-сюда, подлез под первую встречную лодку и лег животом на песок. Песок был теплый, и, лежа на нем, вдыхая запах смолы, я слышал, как над головой дождь бьет по звонким просмоленным бортам и стекает на землю.

Я положил голову на руки, закрыл глаза, и подумалось мне: хорошо бы так побыть подольше, слушать дождь, вдыхать запахи смолы и речной свежести, не помнить, сколько тебе лет, и верить, что родные и близкие твои все живы и жить легко и славно. Вот-вот ты придешь к матери и повинишься:

«Мама, прости: подрался я…»

«Опять?»

«Не хотел я… На меня мальчишки напали».

«Не хотел, а подрался. Когда это кончится?»

«Я больше не буду-ууу!..»

В глубине лодки я услышал шевеление и вздрогнул.

Кто это?

В потемках я разглядел двух мальчуганов. Они тесно прижались друг к дружке, будто зябли, хотя здесь загостилось тепло, и смотрели на меня испуганными глазами.

— Здравствуйте, — поздоровался я.

— Здрасс…

Один был маленький, лет четырех, держал палец во рту и, застигнутый моим взглядом, все собирался вынуть палец изо рта, да не решался, ждал, когда я перестану смотреть на него. Второй был постарше, лет, наверное, шести, и смотрел на меня посмелее.

— Дядя, — сказал он, — мы жука нашли!

— Покажите.

— Вот он, вот!

Дети завозились, проталкиваясь ко мне, и на песке я разглядел черного, глянцевого, в листок расплющенного жука с тонкими лапками.

— Он мертвый, — объявил старший с гордостью. — Он совсем мертвый!

А младший добавил:

— Он силач.

— Это вы его убили? — спросил я, вероятно, с некоторой строгостью в голосе.

Дети отозвались упавшими голосами:

— Мы его не убивали.

— Мы не знаем, кто его убил.

— Мы его тут нашли!

Дождь пошел сильнее. Вся лодка звенела от кормы до носа, и неширокое пространство между кромками бортов и песком было сплошь закрыто дождем, словно зыбким прохладным стеклом. Вода подтекала мне под правый бок, и я отодвигался от нее. Теперь она подтекала под левый бок, и я сел было на песок, но больно стукнулся головой о скамейку и опять лег.

Мальчик постарше спросил меня про жука:

— Он оживеет?

— Не «оживеет», — поправил я, — а «оживет». Да, если хочешь знать, он оживет.

— Сейчас? — встрепенулся маленький.

— Ну… Не сейчас. А вот когда дождь кончится.

Дети заговорили наперебой:

— Дождь скоро кончится!

— Жук и теперь живой, только мертвый.

— Он вон какой страшный!

— Он не кусается?

Они смотрели на меня и были очень похожи лицами и движениями. Я спросил:

— Ребята, вы, наверное, родные братья?

— Нет, — с сожалением ответил младший, — мы не братья.

А старший уточнил:

— Мы — знакомые.

И заговорили в два счастливых голоса:

— Дождик кончается! Дождик кончается!

А дождь все набирал силу, и думалось: не устанет, не угомонится этот упрямый, среди жары хлынувший, пряный дождь, пока не напоит землю досыта, до корней сладкой небесной влагой.

Под лодкой похолодало, дети озябли и стали дрожать. Я накрыл их своей курткой. Они притихли, и мне показалось, что они засыпают. Дождь стихал.

В просветах между кромками бортов и песком, где капли выбили бороздку, было светло от солнца, а вылезать на свет не хотелось ни мне, ни детям. Им было хорошо под моей курткой, и в глазах их угадывалось желание побыть здесь подольше.

Мы выбрались на свет и зажмурились от солнца.

При свете дня дети оказались меньше, чем там, в потемках, под лодкой, и они жались один к другому, словно бы стеснялись, что оба такие маленькие.

— А жук-то? — вспомнил старший. — Дождь кончился. Жук-то оживел!

Я почесал в затылке и велел:

— Несите его сюда.

Теснясь, они полезли под лодку и не скоро выползли наружу. Старший протянул мне жука в открытой ладошке и сказал со страхом:

— Вот он.

Я взял жука из мокрой ладони ребенка, сжал пальцы, сделал важное лицо и торжественно произнес первое, что пришло мне в голову:

— Ловись, рыбка, большая и маленькая.

Не меняя важности в лице, я быстро-быстро покрутил рукой, будто совершая волшебное действо, и что было сил кинул мертвого жука в Тойму — в мутную воду, по которой плыли и лопались пузыри.

— Живи! — приказал я.

Дети закричали от восторга:

— Он оживет!

— А потом опять умрет.

— Потом все равно оживет.

— Он сильный.

— Он как сильный человек!

— Он сильнее.

Дети смотрели на меня с ожиданием нового чуда. Но какое еще свершить чудо, я не знал. Старший спросил:

— Вы коровий язык понимаете?

— Понимаю, — ответил я.

— А воробьиный?

— И воробьиный понимаю. Воробьиха трещит: тра-та-та-та-та! А воробей не так, воробей чирикает: чирик, чирик. Или даже не чирик, чирик, а чив, чив, чив!

Теперь спросил младший:

— А слонячий язык?

— Вот этого языка я не знаю, — признался я. — В Африке не был.

Мы простились.

— Вы приходите к нам еще!

— Обязательно приду, — пообещал я.

Дети побежали домой, благо дом их был у самой Тоймы, а я пошел вдоль воды.

После дождя речка раздалась, осмелела и посередке, по стрежню, бежала быстрей, а у берегов спокойней и степенней. Спешила она, будто большое дело делала и от этого дела зависела судьба городка и моя судьба, чьи отражения она несла на себе.

А вдоль берега, черные и блестящие после дождя, лежали лодки.

Они проснулись и словно бы поводили промытыми округлыми боками.

И мне думалось: лодки знают, что я гляжу на них, и ждут, что я выберу которую-нибудь, столкну в воду, сяду за весла и поплыву в дальнюю-предальнюю сторону.

Далеко эта сторона, отсюда не видно.