К нам на Вятку из Воронежского заповедника привезли шесть бобров. Места у нас лесные, речные, озерные — самые бобриные места. Жить им у нас и не переводиться.

Бобров мы везли вдвоем с товарищем на моторной лодке.

Сидели они в деревянных ящиках, обитых оцинкованным железом, чтобы ни один пленник не прогрыз их и до срока не убежал на волю.

В дороге мой товарищ нечаянно задел багром за задвижку — ящик открылся, и бобр вылез наружу.

А мы до этого случая бобров в глаза не видели и не знали, как с ними обращаться. А бобр большой, темный, глазки как пыльная смородина и шипит — резцы показывает. Белые, страшные.

Я кричу на него:

— Кыш на место! Кыш!

А он в ответ:

— Шишш… Шишш.

Получается, что ругается бобр, передразнивает меня: я ему «кыш», а он мне «шиш».

— Эх ты, грубиян!

Мой приятель хотел багром его постращать и в ящик загнать, а бобр нырнул в реку — и поминай как звали. Мы мотор заглушили и ждем, когда беглец покажется.

Товарищ багром в Вятке шарит, но, конечно, без толку. Это потом мы узнали: багром бобра ловить — все равно что пытаться рукой рыбу в реке поймать за хвост.

До вечера мы прождали — так и не увидели, где он вынырнул.

Место это мы запомнили — лесные угодья бригады Тутышкина — и поехали домой.

Приехали мы в заказник и без приключений выпустили бобров на лесное озеро.

Живем, охраняем заказник, а про бобров ни слуху ни духу. Как будто их и не было.

В чем дело? Не померли же они все?

Погода стоит хорошая, корма для бобров достаточно — осина, ива, кувшинки желтые и белые. Как говорится, стол накрыт, а званых гостей нету.

Зиму мы перезимовали, про бобров не слыхали. А на другой год прошел слух, что в угодьях бригады Тутышкина объявились бобры и речку Прость всю испортили — всю деревьями завалили.

Моя обязанность — этот слух проверить.

Прибыл я на место.

Все правильно — бобры есть. Их самих днем не видно, они звери ночные, скрытные, но то, что они здесь, понятно.

Речка Прость перегорожена плотиной из веток и земли, да такой прочной, не только человека — лося плотина выдержит и не шелохнется. Перед плотиной речка разлилась, а мальчишки удят рыбу.

Я спрашиваю:

— Клюет?

— Хорошо, — говорят, — клюет. Караси да окуни.

— Крупные?

— Средние.

— А раньше клевали?

— Раньше не клевали. Раньше река вся высыхала, и даже пескари в ней не всякий год водились.

Стемнело, ребятишки рыбу на куканах домой понесли, а я сижу бобров высматриваю. Прилетели дикие утки, плещутся, меня не замечают, до того тихо я сижу. А ближе к полуночи и бобры появились. Темно, их самих не видно, только плеск стоит, будто пудовые сомы в воде ворочаются.

Порадовал меня этот плеск — значит, бобры прижились, пусть не у нас в заказнике, но все равно в нашей стороне, и доброе дело сделано.

Я еще тогда подумал: «Это их, наверное, бобр-беглец сюда привлек. Или они сами его нашли: он в этих местах у нас с лодки убежал».

Пришел я домой и обрадовал своего товарища известием о бобрах.

— Нет худа без добра, — говорит он мне, — не зря убежал бобр, который тебя передразнивал.

— Это еще как сказать!

Осенью мы с товарищем пошли бобров навестить. Приходим, и не узнаю я местность: плотина сломана, озера нет. Да и речки нет — одна жидкая грязь.

Вот так штука!

Ребятишек встретил, тех, что когда-то окуней да карасей ловили. Спрашиваю:

— Клюет ли рыба в Прости?

— Нет, — говорят, — не клюет. Плотину Тутышкин сломал.

— Почему?

— Не знаем.

Пошли мы к Тутышкину. Он чай пьет.

— Извините, — говорит, — я после бани. С полка слез, окатился прохладной водой — и чай пить.

— Ничего, — говорим, — чай пить полезно. Только почему вы бобровую плотину сломали? По какому такому случаю?

— Это, — говорит, — я справедливо сделал. От бобров деревья гибнут, комары разводятся, луга заболачиваются, малярия…

— Кто-нибудь заболел малярией? — спрашиваем.

— Нет, пока бог миловал. Но все равно — от бобров вред.

— А рыба, а утки, а сам бобровый мех — великая ценность?

— Ничего не знаю, — говорит Тутышкин. — Ничего не знаю и знать не хочу. Земля моей бригады, а если они вам нравятся, забирайте их и разводите у себя в заказнике. Я не возражаю.

Так и ушли мы от Тутышкина несолоно хлебавши.

Бобры-то нам нравятся, да не хотят они жить у нас на лесных озерах.

А на другой год бобры опять построили плотину на речке Прость, и опять появилась рыба и утки, и малярии никакой не было.

И опять Тутышкин плотину сломал, и все на речке замерло.

Где бобрам с Тутышкиным бороться? Он и технику может пригнать, скажем экскаватор, и за полчаса плотину разрушить, и ружьем бобров постращать, так что ни один охотничий инспектор не услышит. А что бобры? Бобры не тигры. Они безответные.

Не слышно стало бобров, как в воду канули. Или в другое место ушли, или погибли? Да, печальная история.

Только прошло года два, идем мы с товарищем мимо речки Прость. Что такое? Стоит плотина, вся иван-чаем обросла, перед ней воды целое озеро, в воде рыба плещется, ребятишки с удочками стоят — те самые, подросли заметно, вытянулись.

— Клюет? — спрашиваю. — Караси и окуни?

— Караси и окуни.

— А дикие утки прилетают?

— Они на зорях прилетают.

— А Тутышкин как же? — спрашиваем.

— Что — Тутышкин?

— Как он на всю эту красоту смотрит, почему плотину не ломает?

— Нет Тутышкина, — говорят ребята. — С работы его сняли за нерадивое отношение к своим обязанностям.

— И бобров ему вспомнили?

— И бобров вспомнили. Вместо того чтобы дело делать, он природу разоряет.

Вот так бобры! Победили они Тутышкина. Измором взяли.

Остались мы с товарищем на ночь на плотине. Дождались, когда бобры на работу выйдут. На наше счастье, ночь была ясная, с месяцем, и мы видели, как они купаются, как плотину чинят: в передних лапах, как в руках, носят ветки и палки, укладывают где в ряд, а где наискось и мокрой землей замазывают. Споро работают, дружно, как люди. Один большой бобр совсем близко от нас трудится. Пыхтит и не замечает людей.

Ночь-то свежая была, мой товарищ и чихнул. А бобр как зашипит: «Шишш!» — и бултых в воду, а за ним и остальные. Закипела вода в озерке, и все стихло.

Мой товарищ и говорит:

— Это тот самый бобр был. Беглец!

— Почему ты так думаешь?

— А тут и думать нечего. Я чихнул, а он мне вместо доброго здоровья по старой памяти говорит «шиш». Помнишь, как он тебя передразнивал?

— Помню, как не помнить.

Посмеялись мы и, чтобы не мешать строителям, пошли домой.

Так и живут бобры на речке Прость по сей день. Живут и никому не мешают.

Много их стало, и четыре семьи переселились к нам в заказник, на лесные озера. У нас в заказнике им хорошо, пищи вдоволь, Тутышкина и в помине нет. Я так и не пойму, почему им в первый раз у нас не понравилось. Быть может, бобрам хоть малое подавай, да течение? А может, их старый бобр переманил? Тот самый. Передразниватель. Кто знает?