Саша учился в четвертом классе, а сейчас в сенокос помогал косарям — отвечал за чай, за огромный чугунный котел, черный от копоти.

Был на луговом стане еще один котел, такой же большой и черный, но за него отвечала повариха Ольга Ивановна, в отличие от многих поварих совсем не толстая, а сухонькая и проворная. В своем котле она варила кашу и это ответственное дело не доверяла никому.

Косари приходили с косьбы еле живые от жары и набрасывались на чай.

— Чаю, да покрепче! — просили они.

— Чай не пить, откуда сила будет?

— Утром чай, в обед чаек, вечером чаище!

— А у меня чай с комарами — эх и вкусный!

— Комары кислят…

— Не комары кислят, а дикая смородина.

— И комар тоже свой вкус дает.

Котел выпивался до донышка, до поскребышка, и косари хвалили чаевара:

— Ай да Саша, ай да молодец!

— Чего ты в него кладешь, Александр Петрович?

Саша краснел от таких похвал, и за него отвечала повариха:

— Который раз зверобой, а который — мяту или листья смородины. А то и корешок шиповника положит.

Повариха говорила это сердитым голосом, потому что после чая косари ели кашу ее приготовления и, разомлев от еды и питья, как-то забывали похвалить ее.

— Не понравилось, что ли? — спрашивала она. — Горяча или холодна?

— Понравилось, — отзывались косари. — За вкус не секусь, но горячо сварено.

— Каждый день каша да каша!

— Глаза бы на нее не глядели…

— Чай никогда не надоест, а от каши изжога.

Саша не один раз видел, как Ольга Ивановна тайком плакала от таких «похвал». Что она могла поделать, если, кроме пшена и хлеба, других продуктов на стан не завезли?

Саша и Ольга Ивановна собирали миски и ложки, чисто-начисто споласкивали их с лодки в озере, и вода закипала от всплесков — это рыбы подходили покормиться остатками пищи.

«Порыбачить бы, — думал мальчуган, — косарей рыбой угостить, они бы сразу Ольгу Ивановну ругать перестали».

Но ни крючка, ни лески, ни удочки у Саши не было, а была у него «дорожка» — деревянная дощечка, на которую намотан длинный шнур с медной блесной. Рыбачат на «дорожку» с лодки, да у Саши не было времени на рыбалку — там тальнику нарубить для костра, там зверобоя нарвать или мяты, там еще что-нибудь сделать. Повару да костровому дело на стане всегда найдется. Это только со стороны кажется, что там мало работы.

Сегодня Саша проснулся раньше раннего, выбрался из шалаша, и его с ног до головы объял росяной холод — от росы все промокло, и даже на котлах, на тяжелых чугунных крышках роса скаталась в крупные ртутные шарики.

В волглой стенке шалаша Саша нащупал «дорожку» с блесной и, дрожа от холода, спустился к озеру, к лодке.

Лодка была ветхая, наполовину полна воды. Саша миской вычерпал воду, оттолкнулся веслами и поплыл.

В лицо и грудь сразу ударил плотный озерный туман, и дышать от него стало тяжело.

Саша сильнее налегал на весла, и мало-помалу тепло, как радость, обняло его. Он достал «дорожку» и принялся разматывать шнур с блесной — отпускать ее подальше от лодки.

Греб он неслышно и, когда шнур с блесной размотало метров на двадцать — на двадцать пять, взял его в губы, как когда-то учил отец, чтобы не прозевать и слабую поклевку, и погреб вдоль берега, слыша, как в голубых круглящихся кустах просыпаются птицы и пробуют голоса.

Тихо и радостно было на душе у мальчугана.

Времени до рассвета еще много, котел с чаем подогреть он успеет, вот только поездит немного, погреется.

Легонько-легонько, будто мама во сне, шнур потянуло из губ мальчугана.

Саша повлек шнур на себя — его выдернуло из рук, обожгло пальцы, дощечку выбросило в озеро, и она, как деревянный кораблик, быстро-быстро побежала по воде.

— Куда ты? Куда? — отчаянно закричал Саша, что было сил погреб за дощечкой, которая то ныряла, то всплывала, увлекаемая неведомым существом.

Мальчуган настиг ее, для верности обмотал шнур вокруг скамейки, налег на весла — из воды на том конце шнура выметнулось нечто огромное, больше человека, зеленое и… с грохотом обрушилось в воду.

И лодку повлекло по озеру.

Вот шнур как будто начал ослабевать — сантиметр по сантиметру Саша подтягивал его к себе, пока не увидел у борта лодки зеленое пятнистое чудовище с выпученными глазами. Оно стояло у самой поверхности воды и задумчиво шевелило прозрачными плавниками, будто думу какую думало, а сбоку изо рта его торчала медная Сашина блесна.

«Страшная-то какая», — подумал мальчуган и, зажмурившись, рванул шнур к себе. Вода вокруг лодки забурлила, как в котле, лодка накренилась, черпнула бортом, перевернулась, шнур лопнул, и Саша полетел в воду.

Он ухватился за борт лодки, подгребая свободной рукой, подогнал ее к камышам, вылез на берег и безутешно заплакал.

Он плакал и тогда, когда выжимал одежду, и тогда, когда пригнал лодку к стану. Там было тихо, косари еще спали, и только Ольга Ивановна, стоя на коленях, раздувала пламя под Сашиным котлом: проснутся косари и сразу же попросят горячего чаю.

Про свое приключение со щукой Саша никому не сказал ни слова — хвалиться особенно нечем, да и не поверит никто.

К обеду Саша пошел нарвать мяты для чая и у самых камышей увидел на воде что-то большое и белое, как бревнышко, чисто-начисто вымытое и оглаженное водой.

Это была щука, его щука — изо рта ее торчала медная Сашина блесна с обрывком шнура. Только щука эта была мертвая и плавала кверху брюхом. Почему так получилось, Саша не знал. То ли сердце у нее не выдержало схватки с рыбаком и лопнуло, то ли еще что, только качалась она сейчас на волнах и плавниками не шевелила.

За обрывок шнура Саша выволок ее на сушу и подивился, до чего же рыба тяжела и объемиста. Не рыба, а целый поросенок. Была она вся в темно-зеленых пятнах, кроме изголуба-белого брюха, а темные навыкате глаза ее не мигая смотрели на белый свет.

«Чего же с ней случилось? — размышлял мальчуган. — Старая она, вот сердце и не выдержало. Как же я ее на стан-то донесу? В ней, наверное, пуд будет, не меньше».

За тот же обрывок шнура мальчуган взвалил ее на спину и, покачиваясь от тяжести, приволок на луговой стан.

Ольга Ивановна только руками всплеснула:

— Вот так акула-каракула! — И спохватилась: — А она не протухшая?

— Когда же она протухла? — ответил мальчуган. — Я ее нынче утром на блесне уморил.

— Ты?!

— А кто же еще… Моя блесна у нее во рту!

Повариха все нюхала щуку в разных местах и недоверчиво говорила:

— Свежей рыбой пахнет.

— А чем же еще?

Повариха нюхала и качала головой.

— Ладно, — наконец сказала она. — Разводи, Саша, жарче костер — уху варить будем!

После косьбы нагрянули косари, напились чаю, нахвалили его разными приятными словами.

А потом им подали уху, и Ольга Ивановна самолично половником положила каждому в миску по большому разваренному куску щуки.

— Ольга Ивановна, — говорили косари, — вот спасибо тебе, вот спасибо!

— Кормилица ты наша и поилица!

— Вот это уха!

— Самая лучшая уха из петуха.

— Эта тоже ничего…

— Какой ничего: ум отъешь!

— Жестковата.

— Ох ты и привередник!

— Чай, никогда не надоест и ушица.

— Где же ты рыбку-то достала, свет ты наш Ольга Ивановна?

— Саша изловил, — отвечала Ольга Ивановна. — Изловил на «дорожку», а как — не сказывает. Принес щуку больше себя и говорит: «Сварим уху, Ольга Ивановна?» Я говорю: «Сварим, конечно, сварим». А как поймал — не сказывает.

А Саша стоял в сторонке, слушал разговоры взрослых, краснел до ушей, улыбался и думал, как изловить другую рыбу, чтобы на стане всегда были мир и согласие.