Это случилось зимой: у меня запели лыжи! Я бежал на лыжах по озеру, а лыжи пели. Хорошо пели, как птицы.

А вокруг снег и мороз. Слипаются ноздри и стынут зубы.

Лес молчит, озеро молчит. Петухи в деревне молчат. А лыжи поют!

И песенка их — как ручеек, так и льется, так и звенит. Но ведь не лыжи же, в самом деле, поют, где уж им, деревянным. Подо льдом кто-то поет, прямо у меня под ногами.

Уйди я тогда, и подледная песенка осталась бы чудесной лесной загадкой. Но я не ушел…

Я лег на лед и свесил голову в черный провал.

За зиму вода в озере усохла, и лед навис над водой, как лазоревый потолок. Где навис, а где обрушился, и из темных провалов курчавится пар. Но ведь не рыбы же поют там птичьими голосами? Может, и вправду там ручеек? Или, может, звенят рожденные из пара сосульки?

А песня звенит. Живая она и чистая, такую ни ручью, ни рыбам, ни сосулькам не спеть. Такую только одно существо на свете может спеть — птица…

Я стукнул лыжей по льду — песенка смолкла. Я постоял тихо — песенка зазвенела опять.

Тогда я что есть силы стукнул лыжей об лед. И сейчас же из темного провала выпорхнула чудо-птица. Села она на край полыньи и трижды мне поклонилась.

— Здравствуй, подледная певунья!

Птичка опять кивнула и спела на виду подледную песню.

— А я ведь знаю тебя! — сказал я. — Ты оляпка — водяной воробей!

Оляпка ничего не ответил: он умел только кланяться и кивать. Снова юркнул он под лед, и оттуда загремела его песня. Ну и что, что зима? Подо льдом ведь ни ветра, ни мороза, ни ястреба. Подо льдом черная вода и таинственный зеленый полумрак. Там, если погромче свистнуть, все зазвенит: эхо помчится, стукаясь о ледяной потолок, увешанный звонкими сосульками. Чего бы оляпке не петь!

А нам чего бы его не послушать.