Глава 8. Сумасшедшие некроманты и нормальные боевики

Арчибальд Стоунхарт

Что делают нормальные люди, когда видят оживших мертвецов? Дают деру.

Что делают в тех же обстоятельствах нормальные боевики? Оценивают противника: если их много (как сейчас), а боевиков – мало (как опять же сейчас), то так же дают деру.

Что делают отбитые на всю голову некроманты?

Восхищаются, твою мать!

Серьезно. Я это видел. Как направленный мне за спину взгляд Оливки начал блестеть. Не от страха, к сожалению. Вообще не от страха.

— Оливи… — начал было я, но именно в этот момент эта… эта… на голову отбитая дернула мне руку! — Да чтоб ты!

Хотел сказать, отправилась на кладбище, но это уже немного не актуально.

Пока я приходил в себя от боли и непонимания некоторых сумасшедших, эта самая сумасшедшая кинулась к своему саквояжу и полезла в нем копаться, безжалостно превращая содержимое в чистый хаос.

— Да где же… где же он.. — как в бреду шептала Оливка, пока, наконец, не нашла желаемое. — Вот!

Если честно, от похищенного у декана некромантов артефакта я ждал чего-то большего. Ну, не знаю, бах – и все могилки в труху. А это просто красный булыжник, который мерцал неярким светом.

Кстати, о могилках. Проворные оторванные кисти уже подбирались к нашему месту дислокации, а те, кто покрепче, выбрались из земли уже на половину. Зрелище премерзкое, но бывало и хуже.

— Оливка, мы уходим! — уверенно заявил я и шагнул к девчонке, но она проворно от меня отскочила.

— Нет!

Я остановился. Завис немного. Подумал. И гаркнул:

— В смысле – нет?!

— В прямом!

Она сжала в руке этот свой драгоценный камень так, будто он был не артефактом, а пропуском в ее личный рай.

Красный булыжник мигнул ярче.

Оливка уставилась на него, потом – на ближайшие могилы, и в голосе у нее прозвучало такое восхищенное безумие, что мне немедленно захотелось утащить ее отсюда за косу, если потребуется.

— Арчи, это очень древние захоронения!

— И что?

— И то! Я с такими никогда не работала!

Я снова застыл, не в силах осознать услышанное – а точнее, не сказанное, но явственно читаемое.

За моей спиной из земли вылезала чья-то рука. Слева, судя по хрусту, кто-то уже пробовал на прочность собственные ребра. А эта невозможная женщина смотрела на кладбище так, будто ей внезапно подарили корзину пирожных.

— Вот и не стоит начинать, — сообщил я максимально доходчиво и шагнул к ней. — Пошли.

Но не тут-то было! Оливка опять увернулась, будто я не спасал нас от оживших древностей, а приставал с танцами.

— Нет! — повторила она уже с тем фанатичным блеском в глазах, который у нормальных людей появляется перед подвигом, а у некромантов – перед особенно сомнительным экспериментом. — Я должна попробовать!

— Кому должна?

— Себе!

— Отлично. Потом попробуешь. Когда рядом не будет десятка злобных костяков.

— Где я еще получу такой опыт?

— Где угодно, — отрезал я, — только не здесь!

Она меня, разумеется, не слушала.

Уже опустилась на колени и, подхватив первый попавшийся камень, торопливо начала чертить на влажной земле знаки – быстрые, угловатые, один за другим. Артефакт в ее левой руке пульсировал все ярче, а губы уже шевелились, складывая первые слова заклинания.

Я посмотрел на нее. На знаки. На мертвецов. Снова на нее.

И понял, что оттащить Оливку сейчас не удастся даже портальной катастрофой. Она уже ушла туда, куда все сумасшедшие ученые уходят в момент озарения: в место, где здравый смысл заканчивается и начинается великое «сейчас я только попробую».

— Ненавижу некромантов, — сообщил я миру в целом и одной конкретной в частности.

А потом выпрямился и развернулся к кладбищу.

Ну что ж. Раз моя подставная невеста решила заниматься наукой посреди мертвяцкого прорыва, кому-то придется охранять ее гениальность.

Первая полностью собравшаяся скелетина шагнула ко мне с таким энтузиазмом, будто ждала этой встречи последние триста лет.

— А вот и нет.

Я ударил щитом почти в упор. Кости разлетелись, как плохо связанная учебная модель. Череп откатился в сторону и с тупым стуком врезался в надгробие.

Слева полез второй – ему достался короткий боевой импульс в грудную клетку.

Грудная клетка не оценила.

Проблема была в том, что мертвые на этом кладбище явно отличались завидным упорством. Разваливаясь на части, они не всегда понимали намек. Одна особенно настойчивая кисть ухватила меня за сапог, и пришлось с выражением глубокой личной неприязни впечатывать ее каблуком обратно в грязь.

— Долго еще? — рявкнул я через плечо, отшвыривая локтем чью-то нижнюю челюсть.

— Не мешай!

— Великолепный ответ! Очень информативный!

Оливка что-то быстро и зло выговаривала нараспев. Голос ее становился то тише, то громче, переплетаясь с шелестом земли и хрустом костей. От начерченных символов уже ползло бледно-зеленое свечение.

Ну конечно. Какой же еще цвет у некромантского безумия.

Справа поднялся сразу целый комплект – высокий костяк, сохранивший на голове клок темной, давно мертвой пакли. Он даже попытался замахнуться на меня какой-то костью, которую, видимо, счел оружием.

— Серьезно?

Я отбил удар, впечатал противника в соседний памятник и едва успел пригнуться: позади него из земли вылез еще один, половинчатый, но зато очень целеустремленный.

Кому вообще приходит в голову поднимать настолько старые захоронения? И зачем эти древние покойники такие бодрые? Неужели нельзя было истлеть с достоинством?

— Оливка!

— Да тише ты!

— Они тут наступают, если ты не заметила!

— Я заметила! Я работаю!

— А я, по-твоему, отдыхаю?!

В ответ мне прилетело что-то очень некромантское на древнем наречии, и я решил посчитать это словесной поддержкой.

Еще один скелет выбрался почти целиком и с неприятным скрипом двинулся к кругу, в центре которого стояла Оливия. Я полоснул по нему заклинанием снизу вверх. Позвонки рассыпались, но череп, зараза такая, продолжал ползти.

Проклинаю!

Всех!

Некромантов вообще!

Одну конкретную – особенно!

И себя заодно, потому что вместо того, чтобы сейчас спокойно ехать к морю, я размахивал магией на неизвестном кладбище и защищал научный порыв девушки, которую знал меньше двух суток.

Справедливости ради, девушка того стоила. Хотя бы потому, что умела смотреть так, будто любой отказ мира исполнять ее волю был досадным временным недоразумением.

Голос Оливки вдруг стал громче.

Не просто громче – глубже. Ниже. Сильнее.

Я почувствовал, как вокруг нас менялся воздух.

Он словно налился тяжестью, зазвенел, запульсировал. Зеленоватый свет побежал по начерченным символам, от них – дальше, по земле, к могилам, к костям, к самой сырой темной почве.

У меня на руках встали дыбом волоски.

— Оливия? — позвал я уже не с раздражением, а с некоторым уважительным опасением.

Она не ответила.

Стояла, сжимая артефакт так крепко, что костяшки побелели, и читала все громче, все быстрее. Глаза у нее полыхали тем самым невозможным каре-зеленым светом. Не человеческим.

Кости вокруг нас дернулись разом. Все! Даже те, что уже валялись кучами.

А потом бахнуло.

Просто волна силы рванула от Оливки во все стороны, как если бы само кладбище вдруг выдохнуло через нее.

Меня качнуло назад.

Ближайший скелет рассыпался прямо передо мной, мгновенно, без попытки собраться снова. За ним второй. Третий. Все поднявшиеся мертвецы одновременно обмякли, рухнули, превратились в обычные, беспомощные кости.

Обычные посеревшие кости.

Несколько секунд я не шевелился, потом очень осторожно пнул ближайший череп. Тот покатился, и… больше ничего.

Я медленно повернул голову – как раз вовремя, чтобы увидеть, как Оливка оседала на землю.

Поймал я ее почти на лету. Она оказалась неожиданно легкой. И горячей. Слишком горячей для человека, только что упокоившего целое кладбище.

— Эй.

Голова ее безвольно легла мне на предплечье. На верхней губе блеснуло красное: кровь. Тонкая струйка из носа уже скользнула к губам.

У меня внутри что-то неприятно сжалось.

— Оливка.

Она моргнула – медленно, будто пересиливая себя. И вдруг улыбнулась.

Совсем девчонка. Не язвительная некромантка, не упрямая беглянка, не злюка из трактира. Просто счастливая, измученная девчонка, которой удалось что-то невозможное.

— У меня получилось, — радостно шепнула она.

— Угу, — сказал я мрачно.

Пальцами здоровой руки аккуратно стер кровь у нее из-под носа и с губ. Она была совсем теплая, слишком яркая на бледной коже.

Глаза у Оливии уже тускнели.

Еще минуту назад в них жила магия, а теперь свет уходил, словно кто-то медленно прикрывал ставни.

— Я нас спасла, — упрямо повторила она, будто ей было жизненно необходимо, чтобы я это признал.

— А тебя кто будет спасать, глупая?! — в сердцах выдохнул я.

Ответа не последовало.

Ресницы дрогнули. Голова тяжело склонилась мне на грудь.

И только тогда я понял, что Оливка потеряла сознание.