Она брела по грязи; дождь шипел, стекая ручьями и собираясь в лужи. В поле зрения появилась Поппи — Папкин всё ещё сидел у неё на руке, покоясь на коленях. Когда Луиза подошла ближе, Папкин слабо приподнял голову. Дождь уже начал растворять папье-маше его лица, делая его липким и обнажая слой за слоем. Он улыбнулся Луизе, и чёрная краска вокруг глаз потекла по щекам, словно тушь.

Луиза бросила сундук между ними и упала на колени. Нащупывала вслепую, пока не нашла одну защёлку и не открыла её, скрипящую от ржавчины и грязи. Затем вторую, третью, и наконец схватила крышку обеими руками и рывком распахнула.

Внутри лежало детское тельце, свёрнутое клубком. По большей части кости, но лоскуты кожи ещё прилипали к щекам и запястьям; несколько прядей светлых волос дождь тут же приклеил к приоткрытому рту. Маленькие ручки были бережно сложены под подбородком. Маленький мальчик в выцветших синих джинсах и — это пронзило Луизу прямо в сердце — красном свитере.

«Его мать не хотела, чтобы он мёрз».

— Это ты! — закричала Луиза сквозь дождь, обращаясь к Папкину. — Это ты, Фредди!

Папкин повернул лицо от тела маленького мальчика к Луизе, затем снова к ящику. Дождь хлестал по ним, словно дубинками. Чёрная краска капала с подбородка Папкина, его черты расплывались и исчезали.

— Тебе пора уходить, Папкин, — сказала Луиза. — Пора идти домой.

Папкин дрожал на конце руки Поппи — печальная, мокрая, облезающая тварь, глядящая на собственный труп.

— Папкин не уйдёт, — произнёс он. — Папкин останется и будет играть, и играть…

— Здесь никого нет, — сказала Луиза. — Все ушли.

— Папкин настоящий! Папкин живой! — закричал он.

— Нет, — ответила Луиза, слишком уставшая, чтобы объяснять дальше.

— Почему?! — завопил Папкин.

— Потому что когда твоё тело очень, очень сильно повреждается, оно перестаёт работать, и ты умираешь, а значит — уходишь навсегда. И это случилось с тобой.

— Нет… — заныл Папкин. — Нечестно…

— Нет, — согласилась Луиза. — Нечестно.

Разрушенное, плавящееся лицо Папкина повернулось к ней на конце руки Поппи.

— Почему? — спросил он снова, и это был детский голос — потерянный, не знающий дороги домой.

В этот момент Луиза вспомнила «Бархатного кролика» и поняла, почему всегда ненавидела эту сказку. Быть любимым не значило быть живым. Люди любят множество неодушевлённых вещей: плюшевых зверей, машины, кукол. Быть живым означало совсем другое.

— Потому что ты настоящий, Папкин, — сказала Луиза. — А ничто настоящее не может длиться вечно. Вот как узнаёшь, что ты настоящий: потому что однажды ты умрёшь.

Дождь обрушился на них троих, сидящих в грязи. Наконец Папкин заговорил голосом настолько тихим, что Луиза едва расслышала его сквозь шум ливня.

— Мне страшно, — сказал он.

Луиза с трудом перешагнула через сундук и холодную лужу, растёкшуюся вокруг них, села позади дочери, притянула её к себе на колени, а затем протянула руку к мокрому, разбухшему Папкину на конце её руки. Лицо его расплылось в неузнаваемую массу, но она всё ещё различала слабые очертания глазниц, рта, подбородка, курносого носа. И потому, что была матерью, Луиза ухватила его за рукав и стянула с руки дочери, а затем натянула на собственную — ведь нельзя позволить ребёнку, ни одному ребёнку, сталкиваться с таким в одиночку.

Папкин оказался холодным, мокрым и тяжёлым, мгновенно заморозив ей пальцы до льда. И тут она почувствовала, как его крошечное тело оживает; дождь исчез, мир качнулся вбок и закружился, и вот она уже лежит на спине, глядя вверх на ясное ночное небо, исчерченное розовыми светящимися облаками.

Лёгкий тёплый ветер шелестел листвой Тик-Так-Дерева над головой. Луиза села, посмотрела рядом с собой и увидела маленького мальчика, сидящего на траве Тикиту-Вудс. Он был в синих джинсах и красном свитере. На одной руке у него сидел Папкин.

— Где Нэнси? — спросил мальчик чистым детским голосом.

Луиза не могла вымолвить ни слова. Она понимала, что всё это — галлюцинация, но чёткость и всепоглощающая реальность происходящего пугали. Это казалось не просто мороком обессилевшего разума, а целым миром, простиравшимся бесконечно во все стороны — иди куда угодно, конца и края не увидишь.

— Я хочу к Нэнси, — снова сказал мальчик.

Луиза не знала, что ответить, но взяли верх инстинкты. В памяти всплыли сказки, которые мама рассказывала ей много лет назад.

— Она на Краю Света, — сказала Луиза.

— Я тебе не верю, — ответил мальчик. — И Папкин тоже. У мира нет края.

— У всего есть конец, — сказала Луиза.

— Нет, не правда! — упрямился мальчик. — Скажи, Папкин?

— Верно-верно! — пискляво прочирикал кукольный Папкин.

— А ты сходи и проверь сам, — предложила Луиза.

Мальчик ненадолго задумался, а затем поднялся на ноги.

— Мы пойдём, — сказал он. — Пойдём, Папкин.

Они уже тронулись в путь, когда мальчик вдруг остановился и обернулся к Луизе.

— А вдруг я его не найду? — спросил он, и в его голосе проскользнула тревога.

— Найдёшь, — успокоила его Луиза. — Ты всегда находишь. А если не отыщешь, Девушка-Воробей приведёт тебя домой. Потому что ты всегда возвращаешься домой, Фредди. Ты и Папкин. Любое приключение заканчивается именно так: вы оба снова в безопасности, дома с мамой и папой. И твоей сестрой.

Фредди выпятил грудь.

— Я иду домой, — сказал он.

— Ты идёшь домой, — согласилась Луиза.

Он и Папкин снова отправились в путь, но Луиза не удержалась.

— Фредди! — окликнула она.

Он остановился и повернулся.

— Когда увидишь сестру, — сказала она, — передай ей от меня спасибо.

— За что? — спросил Фредди.

Луиза не знала. Слова не находились. Да и разве выразишь это вслух? Слишком много всего.

— За всё, — выговорила она наконец. — Передай, что я сказала спасибо за всё.

Фредди пожал плечами. Затем он развернулся, и они с Папкиным пошагали дальше через Костяной Сад — в поисках Края Света.

Затем Тикиту-Вудс исчезли, гравитация с силой швырнула её вниз, и Луиза снова очутилась в реальности — промокшая и пронятая холодом до костей. Вокруг отовсюду суетились люди с фонарями — сплошное месиво из дождевиков, сигнальных жилетов и плащей. Они обступили её, пока она сидела с дочерью на руках, сжимая в правой кисти мокрую массу из ткани и бумаги, растворяющуюся в кашу. Кто-то из людей наклонился к ней — это оказалась тётя Гейл.

— Луиза? — донёсся словно издалека её крик. — Луиза!

— Я вернула его домой, — сказала Луиза. — Я вернула Фредди домой.

Затем она упала навзничь, услышала громкий всплеск от своего падения, и весь мир погас.

# ПРИНЯТИЕ

## Глава 38

Луиза выскользнула из больничной палаты Поппи ранним утром, около девяти. Ей было паршиво, но впереди ждала куча дел. Ей нужно было увидеть дом. Убедиться во всем своими глазами.

Когда она подъезжала к дому, мимо пронесся золотистый ретривер — он бежал по улице, держа в пасти что-то яркое и болтающееся. Луизе потребовалось время, чтобы понять: это одна из маминых кукол. Луиза медленно выбралась из машины и пошла через двор.

Полицейские уже уехали, но оставили после себя желтую ленту оцепления, привязанную к колоннам крыльца и обмотанную вокруг калитки. Луиза перелезла через забор, стараясь не задеть ленту, и посмотрела на разгром во дворе.

Мамины куклы валялись повсюду — изорванные в клочья разноцветные тряпки покрывали грязь от одного края двора до другого. Дождь окончательно их доконал. Полицейские и медики топтались по ним всю ночь, довершив разрушение. Одни куклы были втоптаны в грязь, другие разорваны на части, из них клочьями лез наполнитель. Самая большая куча лежала лицом вниз в нескольких шагах от ямы, которую выкопали они с Пауком. Полицейские разрыли ее еще сильнее, превратив в огромный котлован.

Все, что создала мама, все, чему она посвятила жизнь, все, что имело для нее значение, — всё было уничтожено. Куклы были маминой жизнью. Папкин был маминой жизнью. И теперь их не стало. Как и самой мамы. Луиза зарыдала.

Она плакала, потому что наконец осознала: время движется только вперед, как бы сильно мы ни хотели обратить его вспять.

«Нечестно», — услышала она протестующий писк Папкина внутри себя.

— Нет, — тихо прошептала Луиза, пока слезы текли по щекам. — Нечестно.

— Простите, — раздался резкий голос за её спиной.

Луиза медленно повернулась. Каждая косточка скрипела и стонала от боли, слезы застилали глаза. На той стороне забора стоял мужчина в жесткой куртке и спортивных штанах, протягивая руку. В ней болталась одна из изуродованных маминых кукол — Мяу-Мяу.

— Не хочу показаться грубым, — буркнул он, — но ваш мусор растащило по всему моему двору.

Луиза смутно узнала в нем одного из новых жильцов старого дома Митчеллов. Какое-то карьерное семейство: то ли финансисты из Уэстчестера, то ли айтишники из Залива. Она выдавила из себя улыбку сквозь слезы.

— Я сейчас всё уберу, — сказала она.

Луиза достала телефон, нашла номер в списке последних вызовов и нажала на него.

— Мистер Агуттер, — произнесла она. — Это Луиза Джойнер… Да… Да, знаю, что рано… Боюсь, наше знакомство началось не лучшим образом… Мы бы очень хотели, чтобы вы приехали как можно скорее… Это было бы замечательно. И еще кое-что: вы занимаетесь расчисткой участков?

Когда врачи разрешили забрать Поппи домой, Луиза спустилась к машине за спортивной сумкой. Она села на край больничной койки Поппи, держа сумку на коленях.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

Поппи одновременно кашлянула и кивнула. Луиза приложила ладонь к ее лбу — так всегда делала мама, когда Луиза болела. Врачи сказали, что легкие Поппи чистые, прописали курс антибиотиков, и Луиза понятия не имела, что из произошедшего помнила дочка. Но возвращение домой было первым шагом.

— Ты рада? — спросила она.

— В Сан-Франциско? — переспросила Поппи.

— В Сан-Франциско, — подтвердила Луиза.

Она расстегнула сумку, достала Хеджи-Хогги и усадила его на кровать напротив Поппи. Затем вытащила Красного Кролика, Буффало Джонса и Дамбо, расставив их в ряд.

— Это мои друзья. Они были со мной, когда я была такого же возраста, как ты, — сказала она.

Поппи уставилась на них.

— Как их зовут? — спросила она, не поднимая глаз.

Луиза представила Поппи своих детских друзей.

Она нашла их в доме: они прятались в ее спальне, сбившись под кроватью. Луиза не помнила, видела ли их той ночью, да и не верила, что они способны причинить вред, — они выглядели такими напуганными и одинокими. Она отмыла их — духовную грязь счистила Барб, заверив, что беспокоиться не о чем, а физическую Луиза отмыла мылом «Си-Айленд».

— Теперь они твои друзья, — сказала Луиза. Поппи осторожно протянула руку, потянула Красного Кролика за ухо, прижала к животу и потянулась к Буффало Джонсу. — Но тебе придется о них заботиться. Они никогда не бывали в таких больших городах, как Сан-Франциско.

Когда Луиза была маленькой, мама любила ее безоглядно и безоговорочно. Луизе же это умение — любить кого-то просто так — далось не сразу. На этих мягких игрушках она впервые училась любить тех, кто не всегда может ответить взаимностью. На них она училась заботиться о ком-то, кто полностью от тебя зависит. Они были страховочными колесиками для ее сердца, и теперь настала очередь Поппи.

Теперь Поппи предстояло держать их в чистоте, окружать любовью и теплом, а однажды, возможно, передать своим детям, или крестникам, или детям лучшей подруги. А может, и нет. Может, она перерастет их раньше. Но как бы то ни было, Луиза свой долг выполнила. Теперь черед Поппи.

Похороны дяди Фредди состоялись в октябре. Луиза с Поппи прилетели на службу и остановились у тёти Хани, которая была вне себя от радости. Сначала Луиза думала, что душевность тёти Хани — лишь показное радушие, поэтому дождалась ночи, когда Поппи уложили спать, и налила им обеим еще по бокалу вина.

— Я хочу извиниться за то, что произошло в твоей палате той ночью, — начала Луиза.

Тётя Хани фыркнула.

— Да я и не помню ничего! — выдохнула она, маша рукой. — Я же была накачана лекарствами! Давай лучше о чем-нибудь поинтереснее. Ты не думаешь, что Констанс опять беременна? А то мне кажется, что точно беременна. Она же совсем не пьет!

Оформление эксгумации заняло целую вечность. Пришлось выкапывать пустой гроб Фредди и захоранивать его прах, а семейству Джойнер-Кук-Каннон довелось пройти через адскую бюрократию, но наконец, спустя шестьдесят восемь лет после смерти, дядя Фредди обрел покой на кладбище в Стуре — его положили рядом с сестрой.

Все собрались под зеленым тентом возле свежей могилы на семейном участке, и, как ни странно, атмосфера была душевной. Тётя Гейл прочла молитву, Марк зачем-то нанял волынщика, сыгравшего «Amazing Grace» — причину этой идеи никто так и не понял, — и даже Барб пришла.

— Вы только взгляните на нее, ну что за сладкая булочка! — воскликнула Барб, подхватив Поппи на руки и прижавшись к ее щеке. — Так бы и съела!

Луиза видела, что Поппи понятия не имеет, кто такая Барб, но девочке нравилось внимание, так что она с готовностью приняла объятия, сочтя Барб еще одной тётей. Это напомнило Луизе, как легко ее мама принимала чужую любовь и как от этого всем вокруг становилось спокойнее.

Каждый бросил по горсти земли на гроб Фредди. Броди каким-то образом ухитрился поскользнуться и свалиться в яму, хотя, к счастью, ничего себе не сломал. Когда служба закончилась, выяснилось, что в минивэне Констанс припрятан целый ящик яблочного сидра и пара бутылок вина. Напитки потекли рекой, а работники кладбища, похоже, не собирались никого прогонять, так что все остались у открытой могилы, продолжая болтать.

Мерси рассказывала Луизе про очаровательный домик, который она никак не могла продать, потому что хозяева наотрез отказывались признавать, что у них на чердаке живет целая колония летучих мышей. Барб с тётей Хани ходили между надгробий и сплетничали о знакомых покойниках. Констанс и Марк затеяли спор об эволюции, пока Поппи играла в прятки среди могил с остальными детьми. Она наконец подросла настолько, чтобы играть с младшими детьми Констанс и Мерси, и пока их звонкий смех разносился над захоронениями, а тётя Хани предавалась воспоминаниям о детстве Фредди, Луиза отошла от тента и встала чуть отдаль, наблюдая за своей семьей.