Дел у Луизы было невпроворот: открыть окна и проветрить квартиру, навести порядок на кухне, убрать с плиты раскаленную сковороду. Нужно было обработать укус Поппи, разобраться со всем этим разгромом, отключить пожарную сигнализацию, пока та не переполошила всех соседей, подставить травмированную руку под струю холодной воды и выбросить Папкина из своего дома. И сделать всё это требовалось немедленно.

Она взялась за ручку сковороды — пульсация в месте укуса от близости к жару отозвалась тошнотворной болью — и швырнула ее в раковину прямо под струящуюся воду. Сковорода прошипела, словно разъяренная змея. Метлой Луиза ткнула в датчик пожарной сигнализации, пока наконец не наступила блаженная тишина. Несколько секунд Луиза тяжело смотрела на прибор, словно подстрекая его пискнуть снова, но тот молча прилип к потолку.

Подержав пульсирующую руку под холодной водой, она обмотала ее кухонным полотенцем и направилась к Поппи. Замрев перед закрытой дверью, Луиза сделала глубокий вдох и вошла в детскую, где пахло наклейками и маленькой девочкой, твердо намереваясь быть терпеливой и понимающей матерью.

— Поппи… — начала она и наткнулась на стену шума.

— НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕ……

Истерический крик Поппи не оставил Луизе ни единой лазейки. Размахивая руками, задыхаясь и переходя на визг, Поппи превратилась в яростный торнадо, круша свою комнату. Луиза попыталась обнять её, прижать к себе, но Поппи пиналась; ноги мелькали слишком быстро, чтобы уследить, рот распахнулся ярко-красным овалом, а лёгкие выталкивали столько воздуха, что Луизе представилось, как у дочери рвутся голосовые связки. Левое бедро заныло там, куда пришёлся удар пяткой, и Луиза решила: единственное, что остаётся, — позволить ей кричать, пока та не устанет.

Вышла и закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной и почувствовала, как крики Поппи вибрируют сквозь дерево. Сердце то сжималось, то разжималось за грудиной мышечным кулаком. Дыхание стало высоким и поверхностным. Ей нужно было успокоиться.

Она занялась уборкой на кухне. К тому времени как она закрыла последний шкафчик, шум из комнаты Поппи перешёл в рыдания и одиночные выкрики «Нет!». Когда она протёрла столешницу, было уже больше десяти утра, и из комнаты Поппи не доносилось ни звука. Она прокралась по коридору и приоткрыла дверь. Поппи лежала на животе и спала; лицо красное, потное, волосы прилипли к щекам, во рту большой палец. Тут Папкин поднял голову и посмотрел на неё. Луиза закрыла дверь. Она почувствовала себя очень, очень одинокой.

Так долго она защищала Поппи. Защищала от всего, что происходило между ней и Ианом; защищала от Марка; защищала от Папкина, от своей мамы, от напряжения в отношениях с матерью Иана. Годы она ограждала дочь от всех этих взрослых, от этого мира, от всей его жестокости — но не смогла защитить от этой кукольной твари.

Ей нужна была помощь.

— Она чуть не сожгла дом, — сказала Луиза Иану по телефону; говорила тихо и срочно из передней, прижавшись к двери, повернув голову к дереву, подальше от комнаты Поппи.

— Где она сейчас? — спросил он.

— В постели с этой куклой, сосёт палец, — ответила Луиза.

— Ну, мне это совсем не нравится, — сказал Иан. — Слушай, тебя не было три недели. Она пытается осмыслить смерть. Это будет трудная адаптация.

— Я не хочу, чтобы эта кукла была у неё.

— Мне кажется, её поведение связано скорее с отсутствием стабильности в жизни, чем с куклой, которую они делали вместе с бабушкой.

Луиза попыталась объяснить всё так, чтобы Иан встал на её сторону.

— Знаю, из-за этой куклы я кажусь сумасшедшей, — сказала она, — но у Марка в детстве была точно такая же, и у него сформировалась очень нездоровая привязанность к ней. Это вызывает у меня массу воспоминаний, потому что кукла та же самая. Думаю, если бы это было что-то другое, ситуация была бы менее заряженной.

В трубке повисла тишина, и это было хорошо. Значит, Иан думает.

— А что сделал с этим Марк? — спросил он.

— Действовал, — ответила Луиза. — Дрались. Он пробил дыру в стене спальни моих родителей.

«Я отрезала ему руку».

— Ничего против парня, — сказал Иан, — но это звучит в точности как твой брат, кукла тут ни при чём. Послушай, я понимаю, смерть родителей — это тяжело переварить, но ты должна быть родителем.

— Иан… — начала она.

— Тебе нужно, чтобы она сама отдала тебе куклу, иначе никакого прогресса не будет.

Он не слушал. Закрыл перед ней дверь. Следующие пять минут она просто соглашалась с ним, лишь бы поскорее закончить разговор.

Пытаясь сохранить хотя бы видимость привычного распорядка, она постучала в дверь Поппи и спросила, не хочет ли та пообедать. Луиза сделала ей бутерброд с арахисовым маслом и джемом, нарезала морковных палочек с хумусом и смогла усадить за кухонный стол. О Папкине Луиза не проронила ни слова. Поппи выглядела уставшей и бледной. Она сутулилась над тарелкой и вяло, механически жевала. Сальные, влажные от пота волосы висели вокруг лица. Папкин наблюдал за Луизой через плечо Поппи, следя за каждым её шагом, пока она загружала посудомоечную машину. Поппи сидела спиной к Луизе и никак не могла видеть, где та находится, но Папкин каким-то образом всё равно неотрывно следил за ней.

После обеда Луиза спросила Поппи, не хочет ли она посмотреть «Щенячий патруль» на планшете, и устроила её с Папкином на диване. Затем она ушла в свою спальню и закрыла дверь.

Ей не хотелось делать этот звонок, но нужно было поговорить с кем-то, кто всё понимает. С кем-то, кто знает, на что способен Папкин. Ей нужно было не оставаться с этим в одиночестве.

Марк ответил только на восьмой звонок.

— Что? — спросил он сонным, глухим голосом. Должно быть, только что принял дневную дозу обезболивающего.

— Папкин здесь, — прошептала она.

В трубке повисла долгая тишина.

— Нет.

— Он здесь, — прошептала Луиза, её голос звучал сбивчиво и напряжённо, а взгляд был устремлён на приоткрытую дверь. — Поппи сшила его с бабушкой…

— Подожди, подожди, что? — перебил Марк. Луиза слышала, как он пытается пробиться сквозь медикаментозный туман и уловить суть. — С мамой?

— Нет, с другой бабушкой, — ответила Луиза. — С мамой Иана. Она сшила куклу, и это Папкин. Поппи теперь не может его снять. И она чуть не сожгла дом.

Пауза затянулась настолько, что Луиза подумала, не бросил ли он трубку. Но когда Марк заговорил, в его голосе не было ни споров, ни поиска разумных объяснений, ни требований доказательств. Они с Марком уже прошли через это. Он всё знал.

— Тебе нужно от него избавиться, — сказал он.

— Ты никогда не рассказывал ей о Папкине? — спросила она.

— Нет, — ответил он, и в его голосе появились чёткость и сосредоточенность. — Я видел Поппи всего четыре раза в жизни. Зачем мне рассказывать ей о Папкине?

Луиза прислушалась. В соседней комнате размеренно бубнил «Щенячий патруль».

— Что мне делать? — спросила она.

Она впервые в жизни произнесла эти слова в разговоре с братом.

— Мне нужно… — Марк запнулся, умолк и попробовал снова: — Мне надо подумать. Надо всё это переварить. Слушай, ничего не предпринимай, ладно? Я перезвоню.

— Хорошо, — ответила Луиза. На этот раз она доверилась ему.

— Луиза, — произнёс Марк. — Не… ты ведь не пытайся его отрезать, ладно?

В её голове вспыхнула картина: она упирается ногой в тонкую ручонку Поппи, прижимая её к кухонному полу, а в другой руке зажат острый нож. От волны тошноты на лбу и затылке выступил липкий пот.

— Ни за что.

— Ну-ну, — сказал Марк. — Никогда не говори «никогда». Я перезвоню.

Следующие несколько часов она обращалась с Поппи как с тикающей часовой бомбой. Она слышала, как Поппи шепчется с Папкиным. Слышала, как Папкин шепчет ей в ответ. Старалась не смотреть на Папкина. В конце концов ей удалось уговорить Поппи прилечь в спальне и вздремнуть.

Перед тем как выйти из комнаты, она встала на колени возле кровати. Глаза Поппи уже слипались. Луиза наклонилась к самому уху Папкина и прошептала:

— Я уложила тебя в могилу дважды, — еле слышно прошипела она. — Уложу и в третий.

Она села на диван, потягивая чёрный чай и пытаясь не сомкнуть глаз. Спать было нельзя. Если она заснёт, Поппи действительно может поджечь дом. Или найти молоток. Луиза не верила, что Поппи причинит ей вред, но вот Папкин… Папкин мог.

Луиза отпила остывший чай. Он горчил. Попробовала почитать, но сосредоточиться не получалось. Она постоянно смотрела на часы. Почему Марк не перезванивает? Неужели опять накачался обезболивающим? Открыл пару банок пива? Решил, что всё это слишком сложно, и снова улёгся спать?

Она механически листала телефон, проверяла Slack и почту, толком ничего не воспринимая и вылавливая малейший шорох из-за приоткрытой двери спальни.

Она всё-таки задремала: голова дёрнулась, и Луиза очнулась от тихого шёпота, доносившегося с кухни. Дверь спальни была распахнута. Луиза резко вскочила — спина хрустнула, швы на голове больно натянулись. Раньше, чем мозг успел сообразить, она уже вбежала на кухню. Поппи сидела на полу спиной к входу. Луиза обошла её, чтобы посмотреть, чем она занята.

— Поппи…

— …игратьИГРАТЬигратьИГРАТЬиграть… — запел Папкин голосом Поппи.

Папкин сжимал короткими ручонками острый кухонный нож, вонзая лезвие в мягкую ткань на внутренней стороне левого предплечья Поппи. Силёнок у девочки не хватало, чтобы всадить его глубоко, но она успела оставить рваные царапины от запястья до локтя, из которых медленно сочилась кровь. Нож цеплялся за кожу, издавая тихий скребущий звук в молчаливой кухне. Маленькая алая капля упала на пол.

— Совсем не больно, — пробормотала Поппи уже своим обычным голосом, с изумлением разглядывая изрезанную руку. Затем подняла глаза на Луизу: — Вообще не больно.

Луиза метнулась к ней настолько стремительно, что нож легко выскочил из лапок Папкина. Со звонким грохотом она швырнула его в раковину. Ни Папкин, ни Поппи не сопротивлялись, когда она повела их в ванную и усадила дочку на закрытую крышку унитаза. Папкин доказал своё. Ему не хватало сил навредить Луизе, но он мог навредить Поппи.

Он наблюдал за тем, как Луиза промывает руку Поппи и осматривает порезы. На синяки вокруг детских бицепсов. Если повезти её в больницу, там появятся полиция, опека, начнутся расспросы. А если узнает Иан — он решит, что Луиза сама покалечила дочь, и отберет Поппи. Поэтому она просто обработала порезы антисептиком. Поппи даже не поморщилась, хотя обычно всегда плакала от боли. Она просто смотрела на свою руку так, будто та принадлежала кому-то другому, пока Луиза забинтовывала самые глубокие царапины.

Она отнесла Поппи обратно в кровать и попыталась прилечь рядом.

— Нет! — заверещал Папкин.

Луиза отступила и села на пол, прислонившись спиной к двери.

«Что я делаю? Я сражаюсь со злой куклой за жизнь своей дочери. Это безумие».

А затем пришла другая мысль:

«Во всём виновата моя семья. Мама сшила Папкина. Она передала своё сумасшествие Марку, а теперь передала его моей дочери. Через меня. Это я виновата». Луиза вспомнила других матерей, о которых читала в новостях и в интернете, тех, кого клеймили «сумасшедшими». «Может быть, они тоже просто пытались защитить своих детей?»

Гора одеял пошевелилась, и над ними показалась голова Папкина, лыбящегося в сторону Луизы.

Что вообще такое Папкин? Чего он от неё хочет?

«Почему бы не спросить?»

Потребовалось невероятное усилие воли, чтобы выдавить из себя первое слово. Это ощущалось как шаг за пределы здравого смысла, переход в какую-то иную, чужеродную реальность.

— Мы едем в Тикиту-Вудс…

— Кто ты такой? — прошептала она.

Папкин склонил голову набок.

— Чего ты хочешь? — спросила Луиза.

Его оскал, казалось, стал ещё шире — из-за игры теней его щёки словно расползлись в стороны.

— Чего ты хочешь? — повторила она едва слышным шёпотом.

Она вздрогнула, когда он действительно ответил.

— Где Нэнси? — пискнул он.

Звук рождался в горле Поппи. Хотя та спала. Голос звучал тонко, но с каким-то густым, хриплым оттенком, словно воздух с трудом пробивался через покрытые слизью связки и неподвижные губы.

— Нэнси ушла, — пересилив себя, произнесла Луиза.

— Куда? — спросил Папкин, подавшись вперёд.

— Она ушла навсегда, — ответила Луиза; к горлу подступала тошнота.

— Нет, — снова пискнул Папкин, но теперь в его голосе прорезались грубые, животные интонации.

— Она умерла, — сказала Луиза. Ей безумно хотелось добавить: «Ты её убил», но она сдержалась, желая посмотреть на его реакцию.

— Папкин хочет к Нэнси, — пропищал он.

— Ты знаешь, что значит «умереть»? — спросила Луиза.

— Смерти нет, — заявил Папкин. — Папкин всегда Папкин.

— Все умирают, — ответила Луиза.

— Нет, — возразил Папкин. — Нэнси играет в прятки.

Луиза попыталась сообразить, как объяснить кукле концепцию смерти.

— Нэнси было очень, очень больно…

Папкин перебил её:

— Нэнси обещала! — зашипел он. — Никогда не оставлять! Папкин хороший мальчик, Папкин никогда не будет один! — Он задрожал и блаженно расплылся в улыбке, поглаживая себя короткими ручонками. — Папкин хороший.

— Ты хороший, — согласилась Луиза. — Но тебе пора уходить.

Папкин замер и наклонил голову. А потом хихикнул.