Глава 22

Испытание третье

— Не понял…

Я стоял на первом этаже школы и, не веря своим глазам, смотрел на дуло пистолета.

Мужика, который его на меня наставил, я не знал, но, судя по тому, как сильно дрожала его рука, он был явно не в себе.

Его трясло либо от волнения, либо — я заметил расширенные зрачки — от чего-то другого.

— С дороги! — прорычал он, посмотрев на меня безумным взглядом. — Или застрелю!

Такого в моей жизни точно не было.

Нет, я слышал новости про школьных стрелков, но они были единичные, и шумиха тогда поднималась на всю страну.

И я точно знал — в нашей школе никогда не случалось ничего подобного. И уж тем более в тот день, когда я был дежурным педагогом.

Вообще, быть дежурным — то ещё удовольствие. Мало того что ты должен прийти на работу в 7:20 и до 8:00 встречать всех учеников у входа, так ещё должен спускаться на первый этаж на каждой перемене до 13:30.

К счастью, в дежурстве принимали участие все учителя, и, отдежурив одну неделю, всё остальное полугодие можно было забыть о нём, как о страшном сне.

Почему о страшном? Да потому что с семи до двух ты должен был бегать туда-сюда, умудряясь при этом вести уроки и следить за порядком на первом этаже.

И я не знаю ни одного учителя, кому бы нравилось это дежурство.

Кто-то терпеть не мог быдловатых старшеклассников, вечно занимающих лавочки, предназначенные для учеников начального класса, кто-то возмущался, что не может толком поесть, ну а меня раздражал сквозняк.

Стоять приходилось напротив двери, и каждый раз, когда в школу заходил очередной ученик, тебя обдувало порывом ветра. И ладно, если на улице стояла осень или, к примеру, весна, но зимой… Зимой было сложнее всего.

Даже я, который никогда не жаловался на здоровье, начинал шмыгать носом уже на второй день!

Но, как оказалось, есть нечто похуже утреннего дежурства на первом этаже. А именно, мужик с пистолетом в руке и сумасшедшим взглядом.

— С дороги, я сказал! — повысил голос он. — Ну!

В его взгляде явно читалось, что если я и на этот раз промолчу, то он пустит в ход пистолет. Вот только раз он не стал стрелять сразу, значит, ещё не всё потеряно.

— Убери ствол, — произнёс я. — Здесь дети.

— Дети, — скривился мужик. — Онижедети!

Его бегающий по сторонам взгляд остановился у меня за спиной, и лицо превратилось в восковую маску.

— Вот они, твари, — прошептал он, отшагивая назад и вправо. — Убью…

Я не знал, кого он увидел, да это, в общем-то, было и неважно. Важно было то, что он заторможенно переводил ствол пистолета на детей.

На моих учеников.

«Надо было попробовать вырвать пистолет, когда он чуть ли не тыкал им мне в нос, — с сожалением подумал я, смещаясь влево. — Ведь…».

Бах!

Меня словно лошадь в грудь лягнула. Дыхание перехватило, мышцы окаменели, но я, усилием воли вернув контроль над телом, бросил его вперёд — прямо на дымящееся дуло пистолета.

Бах! Бах! Бах!

Он успел выстрелить ещё трижды — одна пуля попала в плечо, остальные две — в живот. Мир вокруг померк, и всё, что я видел — чёртов пистолет.

Навалившись на него всем телом, я вцепился в руку мужика и, послушав наитие, сунул скрученные пальцы левой руки за курок.

По идее, нужно было изловчиться и боднуть его лбом в нос, но на это уже не было сил.

Я повис на руке стрелка, отдавая все оставшиеся силы на то, чтобы не дать ему выстрелить.

В висках шумело, в глазах резко потемнело — кажется, меня ударили по лицу — а в следующий момент я провалился вперёд.

И только уже упав на пол, я осознал — пистолет остался у меня.

Так и не узнав, что случилось со стрелком — убежал он, или его кто-то оттащил — я криво усмехнулся и, на всякий случай прижав пистолет к себе, попытался втянуть в себя хотя бы глоточек воздуха.

Но вместо этого провалился в кромешную тьму.

* * *

— Эй, слышь, есть прикурить?

В какой момент тьма сменилась вечерними сумерками, я так и не уловил. Ещё мгновение назад я умирал на холодном полу школы, а сейчас… иду по скверу?

Хах, а ведь я помню этот сквер! Здесь постоянно были проблемы с уличными фонарями, и неудивительно, что это местечко облюбовала местная гопота. И сейчас эти бравые уличные гангстеры решили наехать на меня.

Радовало одно — боль в груди от выстрелов в упор пропала, словно её и не было. Боль пропала, а вот злость — нет.

— Осади назад, щенок, — негромко произнёс я, разглядывая пятерых гопников.

— Ты чё такой дерзкий? — опешил центральный парень — здоровяк лет двадцати.

— В очё, — хмуро бросил я, останавливая свой взгляд на пятом гопнике, который старательно прятался за своим товарищем. — Гришин, ты опять за старое?

— Вано, ты знаешь этого фраера? — здоровяк бросил ленивый взгляд на Ваню Гришина — учащегося из моей школы, который зачем-то пошёл в десятый класс.

— Это препод из школы, — с явной неохотой протянул Гришин. — Тот самый.

— Тот самый? — недобро прищурился здоровяк. — Это ты, что ли, дядя, заставляешь ровных пацанов в туалете отжиматься?

— Гришин, — я посмотрел на ученика. — Уж если рассказываешь про школьные дела, так хоть не ври. Или хочешь сказать, что ты тоже в туалете отжимался?

Гришин, конечно же, замялся.

Подтвердить мои слова он не мог, ведь отжиматься в туалете — это зашквар! А сказать правду — значило расписаться в своём вранье.

Да и потом, «заставлял отжиматься» — громко сказано. Просто каждый раз, когда я ловил учеников с вейпами в туалетах, то предлагал им решить вопрос по-спортивному или по-школьному.

В первом случае мы шли в спортзал, где каждый отжимался по пятьдесят раз, а во втором — к завучу.

На моей памяти, никто из учеников ни разу не выбрал второе.

— В любом случае, не по понятиям, дядя, — протянул тем временем здоровяк, спасая Гришина от необходимости отвечать на мой вопрос. — Извиниться надо бы.

— Да что ты говоришь? — усмехнулся я в ответ. — Соску пива на пятерых выпили — осмелели?

— Базар фильтруй, дядя, — скривился здоровяк.

— Знал бы ты, клоун, как смешно выглядишь со стороны, — покачал головой я. — Был бы на моём месте бывший заключённый, уже давным-давно вам лещей бы раздал.

— А ты чё так дерзко базаришь? — опешил здоровяк.

— В очё, — устало повторил я. — Потерялись отсюда.

Со стороны могло показаться, что я говорю с подростками грубо и неуважительно, вот только я знал, что по-другому с ними общаться бесполезно. Как только такая вот гопота сбивается в стаю, она мгновенное перестаёт понимать вежливые увещевания.

Это поодиночке с ними можно говорить нормально, но когда их трое и больше — всё. Бесполезно. Как говорится — понты дороже золота.

Более того, вежливые попытки урегулировать конфликт они воспринимают за слабость.

К тому же, они были явно поддатые.

Будь их трое, я бы, возможно, говорил чуть мягче, но их было пятеро, а значит, нужно было показать, что я сильнее. Что я их не боюсь.

Я молча сверлил здоровяка взглядом, ожидая его решения.

И я уже видел по его глазам, что он готов сдать назад и, бросив что-то типа: «Да он же психованный! Пошли отсюда, пацаны!», отступить, но вмешался Гришин.

— И что вы сделаете? Мы тут все или школьники или студенты шараги! Побьёте нас?

Я молча покачал головой, сетуя про себя на глупость этого школьника, но сказать ничего не успел.

— А ведь и вправду, — оживился здоровяк. — Что он сделает?

— Вали урода! — крикнул Гришин и швырнул в меня стеклянную бутылку.

Пришлось шагнуть в сторону, чтобы бутылка не попала мне в лицо, но для гопников это оказалось сигналом к действию — они, мешаясь друг другу, с радостным ором рванули вперёд.

Для меня же время на мгновение остановилось, и я понял, что нахожусь перед выбором — позволить школьникам и студентам себя избить или врезать так, чтобы у них раз и навсегда отпало желание приставать к взрослым.

Вариант сбежать я даже не рассматривал.

И, если я правильно понимал смысл этого испытания, я должен был либо пожертвовать собой, как я это сделал в предыдущем сценарии, либо наплевать на этику учителя и применить силу.

Будь дело в школе, и выступи против меня старшеклассники, я бы, наверное, не стал с ними драться. Но сейчас… в тёмном сквере… ночью… против здоровенных лосей, которые плевать хотели на все законы и авторитеты? Ну уж нет.

Время вернулось к привычному бегу, и я, вместо того, чтобы отступить, шагнул вперёд и пнул радостно рванувшего ко мне здоровяка в живот. Тот согнулся от боли, а я уже сместился влево.

Двигаясь так, чтобы гопники постоянно мешали друг дружке, я вырубил прямым в челюсть самого быстрого, а затем мне так прилетело в бок, что перехватило дыхание.

То ли третий гопник чем-то занимался, то ли мне не повезло поймать печенью его удар.

Это только в фильмах получивший в печень герой на мгновение сгибается, а потом вновь продолжает бой. На деле хороший удар в печень эффективнее прямого удара в «солнышко».

Я пошатнулся и через силу поднял руки, чтобы прикрыть ими лицо, но это не помогло. На меня обрушился град ударов, и не прошло и нескольких секунд, как меня повалили на асфальт и принялись запинывать ногами.

Я пытался подняться на ноги четыре раза, и все четыре раза меня сбивали на землю.

По щекам катились злые слёзы, и я, кое-как закрываясь от ударов гопоты, скрипел зубами — не от боли, от обиды.

Было чертовски обидно, что из-за одной ошибки я потерял инициативу и разом превратился в грушу для битья.

Я мог их раскидать, точно мог! Но этот чёртов удар в печень всё испортил…

В ушах шумело, во рту давно стоял привкус крови, а в глазах то и дело вспыхивали вспышки ослепительного света… Или это была боль?

Оставалось одно — терпеть и по возможности закрывать голову и живот.

Пригнув голову к груди, я всеми силами старался держаться, чтобы не дай Бог не потерять сознание. И только звук бьющегося стекла заставил меня вскинуть голову.

Стекло — это плохо.

В памяти сразу же всплыла стеклянная бутылка, которую Гришин швырнул в меня.

Разлепив слипшиеся от крови глаза — голову мне всё же рассекли — я мазнул по гопникам мутным взглядом.

— Вано, харош! — крикнул здоровяк. — Нахрен тебе розочка?

Что ответил Гришин, я не услышал, зато увидел его пьяные от вседозволенности глаза, которые чем-то походили на сумасшедший взгляд стрелка.

— Чтоб ты сдох, урод, — прошипел он мне в лицо, и живот пронзила острая боль.

Я не стал тратить силы на какую-нибудь пафосную фразу, а-ля добрый учитель. Вместо этого я вцепился правой рукой ему в кадык и дёрнул его на себя.

Сейчас он — не ученик, а я — не его учитель, сейчас мы два самца, которые борются за право жить.

И если мне суждено сегодня умереть, то этого отморозка я заберу с собой.

Гришин открыл рот в беззвучном крике, и вместо проклятий на меня хлынул поток золотого света.

* * *

— Полный сюр, — прошептал я, осознавая себя в зале со сфинксом.

Ошибки быть не могло — я находился в Оружейной палате Кремля, вот только что-то мне подсказывало, что сейчас будет третий акт финального испытания Кровью.

Не удержавшись, я провёл рукой по животу и, не обнаружив там ни малейшей царапинки, с облегчением выдохнул.

— И что дальше? — протянул я, посмотрев на сфинкса, чьи глаза сияли не красным, как до этого, а золотым. — Поставишь меня перед очередным непростым выбором?

— Обернись, — отозвался сфинкс.

Я повернулся на пятках и неверяще хмыкнул.

Передо мной находились: стела, лежащий на пьедестале шлем и… Дон. Дон смотрел куда-то вдаль, как будто это был не он, а его…образ, что ли?

— Выбирай, — пророкотал сфинкс, а я неожиданно для себя обнаружил у себя в руке матово-чёрный кинжал.

В голове тут же сложилась картинка — нужно полоснуть кинжалом по ладони и приложить её к стеле, шлему или Дону.

Дона я отмёл почти сразу — пусть я и понял, зачем он меня подставил, но это не значит, что мне это по душе. Не-е-ет, Дон — это временный попутчик, который блюдёт в первую очередь свои интересы. Да и потом, я и так уже повязан с ним кровью, зачем ещё больше усиливать зависимость?

Нет, Дон точно мимо.

Оставался выбор между стелой и шлемом.

Мне никто не давал подсказки, но я нутром чуял — приложу руку к стеле, стану верной слугой Сети. Приложу руку к Шлему — заявлю на него единоличные права.

И это было логично — Сеть сильнее меня. Но я — сильнее какого-то там артефакта. Пусть это даже Шлем Первого Титана.

Приняв решение, я провёл кинжалом по лезвию и, дождавшись, когда начнёт сочиться ярко-алая кровь, шагнул вперёд и положил руку на шлем.

— Выбор сделан! — проревел у меня за спиной сфинкс. — А теперь, Титан, ответь, ты готов столкнуться с последствием своего выбора? С последствием своих поступков?

Я немного помедлил, но всё же кивнул:

— Готов.

А в следующий момент меня снова затопила волна света. Только на этот раз он был не золотой, а кровавый.