Два зэка замерли, стоя под дулами автоматов, и молча ждали своей участи.

Линда деловито подошла ближе и без всяких эмоций ткнула Андрею пальцем в раненное плечо.

– Что с ним?

Тот вскрикнул, схватился за руку, сгорбился.

– Ничего страшного, – ответил Сергеич. – Обычный перелом.

– Обычный? – переспросила Линда и покачала головой. – Я так не думаю. У него кость явно раздроблена.

Она достала пистолет, передёрнула затвор и, не медля ни секунды, выстрелила Андрею в лоб.

Бах!

Тот рухнул навзничь, даже не успев попросить пощады.

– Ты что творишь, сука?! – воскликнул Сергеич, пятясь.

Пистолет Линды тут же уставился ему в грудь.

– Спокойно, спокойно, испытуемый номер сто пятьдесят пять, – улыбнулась она.

– Вот вы твари… – процедил Сергеич. – Мы для вас просто расходный материал. Испытуемые… Так я и знал. Ни хрена нам не обломилось бы никаких денег, даже если б мы уработали ту первую группу.

Линда кивнула автоматчикам:

– Оставьте нас. Я сама с ним разберусь.

Бойцы послушно развернулись, закинули автоматы на плечо и направились к зависшему над тайгой вертолёту. Один за другим вернулись к спущенному тросу, защёлкнули карабины на поясе, и лебёдка потянула их вверх, к гулким лопастям.

Линда и Сергеич остались одни.

– Ну, что ждёшь, сука? – плюнул Сергеич. – Стреляй! Я ведь тоже был с ними, – он кивнул на труп Андрея. Сбежал… Послал на *** ваши условия. Горите в аду… Все вы больные на голову.

Линда, как ни в чём не бывало, проговорила:

– Если хочешь выжить, ты должен выполнить мои указания. В точности. Всё, что я тебе скажу.

Сергеич раскрыл рот от удивления. Судя по всему, убивать его никто не собирался.

– Говори, – еле слышно выдавил он.

* * *

Работа кипела. Мы строили плот прямо у самого русла: валили деревья, подтаскивали их к воде, обрубали сучья и укладывали одно к одному. Я, дед Ефим, Ворон и мажорчик управлялись с бревнами – ворочали, укладывали их в связку, мостили поперек крепежные балки из стволов потоньше, прибивали их гвоздями из коробки. Женщины тем временем бродили вдоль берега, выбирали молодые прямые деревца, ошкуривали ножами и зачищали – готовили шесты, чтобы потом управлять плотом.

– Не нравится мне всё это, – бурчал мажорчик, утирая лоб. – Утонем, на хрен. И что, вот эта вот байда нас выдержит? – он кивал на плот, который постепенно обрастал новыми бревнами, расширялся и становился похож на пусть неуклюжую, но крепкую деревянную платформу.

– Ну, можешь пойти пешком, – сказал я. – А мы всё-таки по реке двинем.

– Ага, нашли дурака, – скривился Костя. – Нет уж, не выйдет у вас от меня так легко избавиться.

– А иногда так хочется, – язвительно заметил Ефим. – Давай, вон то бревнышко подтяни! Хватит лясы точить. И сучки обруби, шоб заподлицо встало.

Командовал он с привычным ворчанием. Мажорчик неловко управлялся с топором, взял он его в руки явно впервые в жизни. Взмахнул – лезвие вонзилось в землю рядом с веткой. Второй раз – отлетела щепа, но не та, что надо.

– Эх, что ж ты, лапоть, несмышлёный такой, – вздыхал Ефим. – Ты в жизни топор вообще держал? Или только ложку?

– А ты когда-нибудь «Мазератти» водил? – парировал мажорчик.

– Это что за зверь такой? – прищурился дед.

– Откуда тебе знать, нищеброд, – торжествовал Костя.

– За «нищеброд» можно и в грызло схлопотать, – не унимался Ефим, сверкнув глазами.

– Вот чёрт! – сказал мажорчик, глядя на свой кроссовок, у которого подошва начала отходить из-за сырости и грязи. – Скоро босиком буду. Мои кроссы не выдержали…

Я посмотрел на него и хмыкнул:

– Ты же говорил, что у тебя кроссы фирма́. Похоже, хорохорился. Made in China тебе впыжили.

– Да в таких условиях ни одна обувка не выдержит, – оправдывался тот. – Это ж не трекинг.

Так, в перебранках и подколках, и проходила наша работа – шум топора, треск сучьев, запах свежей древесины звучали свежо и почти жизнерадостно. Плот становился всё шире, и впервые за долгое время у группы появлялась надежда.

* * *

Наконец, плот был готов. Мы всей гурьбой навалились на него, спустили по бревнышкам к воде. Скрипело, трещало, но плот держался. Погрузили на него ящик с инструментами, туда же сложили остатки припасов – несколько банок тушёнки, крупу, спички.

– Один коробок спичек оставим в избушке, – сказал я. – На всякий случай.

– Думаешь, мы сюда вернёмся? – хихикнул мажорчик. – Да ни за что в жизни! Чур меня!

– Не нам, так другим пригодится, – ответил я.

Так было правильно – нельзя за собой оставлять пустоту, выгребая всё подчистую, но и отправиться по реке без припаса мы не могли.

– Ага… Зэкам, которые за нами идут, – язвительно заметил Костя.

– Таков закон тайги, – оборвал его дед Ефим. – Нужно всегда оставлять спички. Эти законы кровью писаны.

– Ой… – вздохнул мажорчик. – Да насрать мне на ваши законы. А тем более на законы тайги.

И тут же получил затрещину от деда, который смотрел, как Костя неумело управляется с шестом.

– Куда тыкаешь? Тыкалка не выросла? Толкайся от дна!

– А я что, виноват? – пробурчал мажорчик. – Что плаваю в первый раз…

– Плавает говно в проруби, – огрызнулся дед Ефим. – А по воде ходят.

– Да хоть летают, – пробурчал Костя, но уже тихо, чтоб никто не слышал.

Нахохлился и молчал.

А мы… мы явно отлично справились с шестами. Ещё немного – и река подхватила нас и понесла.

Фух… Вроде, все нормально. Прошли километр, второй, вот уже и пять километров за спиной. Примерно, конечно, всё навскидку.

Кажется, и радоваться впору: без особых усилий мы увеличивали расстояние между собой и нашими преследователями.

Однако лица у всех оставались напряжёнными. Река ускорилась, пороги попадались чаще, приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы их обруливать. К тому же никто не знал, что ждёт впереди.

– К берегу! – крикнул я. – Гребём к берегу!

Зрение у меня всё ещё необычайно острое. Первым заметил, что впереди огромный порог, а за ним ещё два, три, рассыпались шахматным порядком. На такой махине, на скорости и без опыта командной работы мы не обрулим.

– К берегу! – заорал я снова.

– Приехали… – дед Ефим приставил ладонь козырьком ко лбу, всмотрелся и проговорил: – Мать честная! Да там и на лодке не пройдёшь, не то что на этой дурынде.

– Поднажмём! – скомандовал я.

Мы толкали плот к берегу, и вот уже почти причалили, когда русло выкинуло злую шутку. У самого берега вода закручивалось в водоворот. Течение ударялось о скалу, делало поворот и резко разворачивало поток в обратную сторону.

Мы уже почти ткнулись в отвесный берег, как плот всё-таки развернуло и швырнуло обратно, ближе к середине русла, и снова потянуло вниз по течению.

– Вы чего творите?! – закричал мажорчик, побледнев. – Мы же сейчас разобьёмся! Я не умею плавать! А-ай! К берегу давайте! Ну, пожалуйста, к берегу!

– Тихо ты! – не выдержал даже Ворон. – Заткнись, пока я тебя в воду не скинул!

Он налегал на шест с особым остервенением, вдавливал его в дно, прикладывал всю свою силу.

– Не видишь разве?! – рявкнул он. – Делаем всё, что можем!

– Максим, осторожно! – закричала Ольга и ткнула пальцем вперёд.

Небольшой валун, почти скрытый водой, выдавали только пенные барашки, заметные лишь вблизи. Никто из нас, гребцов, его не разглядел – все были слишком увлечены попытками вернуть плот к берегу. Только Ольга следила за курсом, была нашим штурманом. Но даже она заметила опасность слишком поздно.

– Всем держаться! – крикнул я, выдёргивая шест из воды. – Не обрулим уже! Сесть на плот и держаться! Прижмитесь!

– Ой, мама! – завизжал мажорчик. – Вот на хрена… Зачем я с вами согласился плыть?!

– Господи, помоги… – прошептал дед Ефим, спешно перекрестился и вцепился в поперечные жерди, что стягивали бревна. Мы прибили их гвоздями, найденными в избушке. Но гвозди были не ахти – сотка.

При таком ударе плот мог и не выдержать.

Всё ближе и ближе… И – бам!

Плот налетел на камень, вздрогнул каждым бревнышком, чуть приподнялся передней частью и с грохотом плюхнулся обратно на воду.

Люди вскрикнули, кто-то дернулся, кто-то зажмурился. Сердце ухнуло у каждого. Казалось, сейчас река перевернёт, смоет нас в ледяную пучину. Но, слава богу, пока обошлось.

– Ух! Пронесло… – выдохнул Ефим, перекрестившись. – Чуть в портки не наделал…

Но радость была преждевременной. Впереди, будто выскочив из ниоткуда, неожиданно вырос ещё один валун. Прямо перед нами.

И снова – бам!

Плот налетел на него со всего маху. От удара бревна разъехались, затрещали.

Кто-то закричал, кто-то взвизгнул, и тут же плот понесло на следующий порог. Теперь стоять на ногах стало невозможно – нас бросало, мотало, каждый шаг мог закончиться падением в воду. От удара два шеста из четырёх вылетели из рук, грохнулись в реку, и их мгновенно завертело в бурунах. Теперь и к берегу не причалить.

– Держитесь! – кричал я. – Держитесь крепче!

Люди судорожно вцепились в остатки плота, который прямо на глазах расходился: бревна скользили, расползались под ударами потока.

Все были до смерти напуганы, и лишь у Евгении взгляд был другим, в глазах промелькнула непонятная твердость. В её лице читалась ярость к порогам, вставшим на пути, словно река преградила ей не просто дорогу, а личный рубеж.

Она коротко посмотрела на мужа. Тот трясся от страха, вцепившись в поперечные балки плота, бормотал что-то невнятное, будто молился, но явно сейчас думал только о себе. Не смотрел на жену, не спрашивал, как она, не подбадривал – а о помощи и говорить нечего.

Евгения скривилась в злой ухмылке. Похоже, она и не ждала от бывшего ничего другого.

И снова удар! Треск, гулкий хруст дерева – и нас захлестнула волна. Плот окончательно развалился, бревна разлетелись, и мы все оказались в ледяной воде.

– Помогите! – заорал мажорчик. – Я не умею плавать!

Я боролся с течением, вода била в лицо, закручивала в водоворотах. Там, где река сузилась, поток стал стремительным, почти как горная речка. Нас несло без всякой пощады на камни.

Костю я заметил сразу. Он орал и захлебывался, размахивал руками в панике, с головой уходил под воду. К счастью, на порогах было неглубоко – вода доходила ему до груди, и он хоть как-то отталкивался ногами, выныривал, хватал ртом воздух. Но очередная волна накрывала его, и я понимал, что долго он не протянет. Стоит ещё раз захлебнуться – и конец.

Остальные держались лучше. Плавать умели и хоть как-то боролись с рекой. У меня же времени на раздумья не было – сам работал руками и ногами, вырывался из сильного водоворота, который засосал меня ближе к центру.

Неудачно я сделал «заплыв». Течение меня уже оттащило в сторону от остальных.

Похоже, хана мажору… И тут краем глаза я увидел: Евгения тремя мощными гребками добралась до него, ухватила парня за шкирку и поволокла к берегу.

Мы миновали камни, и течение стало тише. Нам удалось перебороть реку. Первым на берег выбрался Ворон. Захрипев, вытащил за руку деда. Тот обессилел так, что, когда добрался до мелководья, просто упал на колени, а дальше лишь самую малость прополз, чтобы не смыло снова, и рухнул, не в силах подняться.

Оля выбралась сама, хватая воздух рваными глотками. Я тоже, откашлявшись, вылез на берег, весь в синяках от ударов о камни. Водоворот приложил меня знатно.

И почти одновременно с нами Евгения вытянула на сушу дрожащего, перепуганного мажора. Отпустила его, Костя рухнул. Он лежал на камешках, вытаращив глаза, и только сипел, не в силах произнести ни слова. Был белее снега, напуган до чертиков, судорожно икал. Мы все развалились на берегу и тяжело дышали. Но, к счастью, все были живы.

– Женя… Как ты это сделала? – прерывающимся от изнеможения голосом, выжимая из бороды воду, проговорил Ефим. – И, кстати, где твой муженёк?

– Утоп, наверное, – холодно ответила та.

– Я здесь! – раздался голос чуть выше по течению.

Мы обернулись: врач приближался, мокрый с головы до ног, но довольный.

– Я прыгнул в воду раньше, – говорил он, улыбаясь. – Не дожидаясь удара. Я прыгнул и поплыл. Вам так же надо было сделать. Не надо было ждать, пока налетим на камни, это было крайне опасно.

– Так какого ляда ты молчал?! – выдохнул Ефим. – Всем бы раньше предложил такой план.

– Я очень испугался… – пробормотал врач. – И потом… Простите, но я не думаю, что вы бы меня послушали. Вы же все считаете меня… предателем.

– Ну а кто ж ты ещё? – буркнул Ворон. – Предатель и есть.

– Но я же вам всё объяснил, – жалобно тянул он. – Я мысленно был всегда с вами… Я…

– А что нам твои мысли? – тихо проговорила Евгения, глядя мужу прямо в глаза. – Лучше бы ты утонул.

– Ну, Женя… Женечка… Что ты такое говоришь? – врач всплеснул руками и бессильно опустился на валун. Сел, глядя в пустоту. – Мы же столько лет вместе…

– Теперь не вместе, – холодно ответила его супруга.

Я подошёл к мажору. Того трясло, зуб на зуб не попадал – и так было холодно, еще и ветерок поднялся.

– Ну ты как, гуляка, любимец женщин, завсегдатай ночных клубов? – сказал я. – Это тебе не «Мазератти». Зато будет, что вспомнить.

Я ожидал, что в ответ мажорчик выпустит очередную ядовитую фразу, но он вдруг пробормотал, глядя на Евгению щенячьим взглядом:

– Спасибо тебе… – заикаясь, выдавил он. – Спасибо… спасибо… – повторял, как заезженная пластинка. – Ты меня спасла…

– Зря ты его спасла, – крякнул дед Ефим. – Без него спокойнее было бы. Хе…

Но и на это Костя не стал огрызаться, чем удивил нас еще больше. Дед даже посмотрел на него с подозрением, словно ждал привычной колкости. А потом неуверенно проговорил:

– Ну ты это… – Ефим почесал бороду. – Я так, это… пошутил. Ага. Ты, если что там, в голову не бери. Как сам-то? Цельный хоть?

– Цел, – тихо выдавил мажорчик.

– Вот так поплавали… – сказал я, проходясь вдоль берега и размахивая руками, чтоб согреться. Мокрая одежда липла к телу, холодила до костей.

– Когда стемнеет, – продолжил я, – и начнётся холод, то воспаление лёгких подхватим. Или вообще замёрзнем насмерть. Инструменты утонули, спички у нас мокрые.

Я достал зажигалку из кармана, щёлкнул – бесполезно. Кремень мокрый, фитиль сырой.

– Нам нужен огонь, – сказал я. – Нам, кровь из носу, нужно убежище. Иначе мы погибнем. Предлагаю вернуться в избушку. Благо мы там оставили спичечный коробок.

Возражений не поступило. Люди продрогли так, что казалось – у них не осталось сил даже ворочать языком и возражать. Лишь Евгения держалась спокойно и не тряслась.

Я про себя отметил: препарат действует на неё очень даже хорошо.

Она левша, и сила будто бы напитывала её постепенно. У меня же всё иначе. Во мне двойственная сущность, и препарат срабатывал как закись азота в движке: мгновенно, мощно, резко – но ненадолго. Я обретал силу, быстроту, выносливость, выходящую за пределы человеческих возможностей, но только на короткое время. Евгения же, наоборот, словно копила заряд и могла проявить его в любой момент. Как и сейчас, когда переборола течение и вытащила мажора.

Может, конечно, у неё имеется спортивный разряд по плаванию? Но нет, я вспомнил слова её мужа: никаким спортом она сроду не занималась.

* * *

К вечеру мы добрались до избушки. Измотанные, уставшие, продрогшие до костей. К счастью, выбросило нас на тот же берег, где и была заимка.

– Смотрите, – проговорил Ворон, ткнув рукой вперёд. – Кажется, из трубы дым идёт…

Мы остановились, вглядываясь в избушку. Из печной трубы и впрямь тянулся дымок. Казалось бы – радость: заходим в натопленное убежище, сушим одежду, греемся. Но все понимали, что печь мог растопить кто угодно, в том числе и наши враги. И вряд ли нас там ждут с хлебом-солью.

– Эх… пришла беда, отворяйте ворота, – пробормотал дед Ефим. – Кто это там, интересно, греется?

– Ждите меня здесь, укройтесь в чаще, – сказал я. – Схожу на разведку, посмотрю.

– Я с тобой, – сказала Ольга, вытаскивая нож.

– Тогда и я, – кивнул Ворон и тоже достал свой клинок.

– Да это самое… ну… – пробурчал Ефим, подбирая с земли кривую палку. – Уж пойдёмте тогда все. Помирать, так с музыкой. Эх…

– Если вы позволите… я бы остался здесь, – промямлил доктор, кивнув на кусты.

Презрительные взгляды упали на него разом.

– Нет, – отрезал я. – Я пойду один. По-тихому, быстро. И если что… если меня не будет десять минут – уходите. Уходите, куда глаза глядят.

– Да куда ж мы пойдём-то? – вздохнул дед. – Околеем в лесу.

Я пожал плечами.

– Ладно, – сказал я. – Я быстро. Всё…

Пригнулся и стал бесшумно приближаться к избушке.

* * *

Я пробирался осторожно. В одной руке нож, в другой – дубина. Уже смеркалось, закатное солнце бросало на лес красные отблески и готовилось скрыться за сопку.

Подойдя ближе к избушке, я задержал дыхание, прислушался. В пору бы вколоть себе ампулу, но… нет, всё-таки пока рано. Сначала нужно узнать, кто внутри. Если всё плохо, и там целая свора – никакая ампула не спасёт.

Я опасался увидеть там отряд зэков. Мысль мелькнула дикая: а что если подпереть дверь и поджечь? Сжечь заживо… Признаться, никогда прежде подобного мне даже в голову не приходило. Но здесь, в этих условиях, инстинкт выживания пробуждал такие тёмные, звериные мысли. В экстремальной обстановке сильные выживали только так.

Хотя ведь и спичек у меня нет.

Хрусь!

Под ногой предательски хрустнула ветка.

Я вздрогнул, замер, сердце ухнуло. Но нет, тишина. Никто не услышал, вроде.

Сначала я решил обойти домик по периметру. Осторожно, крадучись, не выходя на поляну, держась тени деревьев. Я искал часового. Если внутри и правда отряд – снаружи обязательно должен быть часовой.

Но нет – ни следов множества ног, ни каких-либо признаков, что тут проходила толпа. Ни часового, ни движения вокруг. Это немного обнадёживало. Однако в тусклом оконце я заметил мерцание свечи и какое-то шевеление.

Нашли они свечи? Или принесли с собой? А мы ведь не нашли… Или это вообще не свеча? Сейчас узнаем.

Я осторожно подошёл к домику и заглянул в окошко. Ничего толком не было видно – мутное, грязное стекло плохо пропускало свет. Да и внутри слишком темно.

Вдруг мелькнула тень за рамой.

Я инстинктивно отпрянул в сторону – и вовремя. Рефлекс сработал без всякой ампулы. Окошко с треском разлетелось, брызги стекла посыпались наружу, осколки впились в лицо и руки.

В тоже мгновение из маленького проёма с силой выскочила заострённая и обожжённая на конце палка.

– Твою мать! – выдохнул я.

Меня только что чуть не насадили на самодельное копьё.