Глава 82. Эпидемия совести и общество графоманов
Сен-Жерменский особняк снова погрузился в осадное положение. Гвардейские медвежьи шапки и примкнутые штыки вновь замелькали за кованой решеткой ворот. Приказ Наполеона выполнялся с неукоснительной строгостью: никого не впускать, никого не выпускать. Мы оказались отрезаны от мира плотным кольцом императорской паранойи.
Впрочем, меня это ничуть не тяготило. Сидя в своем тихом кабинете, я методично и с огромным внутренним наслаждением переносила на бумагу судьбы Европы. Перо скрипело, выводя названия будущих полей сражений, пока я плела историческую паутину для великого корсиканца.
Идиллию разрушил внезапный, почти театральный шум за дверью. Створки распахнулись, и в кабинет буквально ввалилась Прасковья.
Она бросилась прямо ко мне, с размаху рухнула на колени и заголосила так, словно ее уже тащили на эшафот: — Барыня! Матушка Анна Николаевна! Прости меня, дуру грешную! Не вели казнить, вели слово молвить!
Я отложила перо, стараясь не капнуть чернилами на «Прусскую кампанию». — Встань, Прасковья. Что случилось? За суп пересоленный так не убиваются. — Меня шпионить заставили за тобой! — зарыдала экономка, размазывая слезы по пухлому лицу. — Ироды окаянные! Полиция! Схватили на рынке, в подвал отвели, грозились в тюрьму сгноить, если не буду каждый твой шаг докладывать!
Не успела она закончить свои причитания, как в дверях, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, появился Антуан — наш старший конюх. В руках он нервно теребил помятый картуз. — Мадам... — хрипло начал он, опуская глаза в пол. — Прасковья правду говорит. Ко мне тоже подходили. Люди в сером. Сказали, если не буду доносить, с кем вы тайно встречаетесь, моих сыновей заберут в солдаты... Простите меня, мадам. Я всё им рассказывал.
Я смотрела на этот стихийный парад покаяния, чувствуя, как внутри поднимается теплая, почти материнская снисходительность. Бедные, напуганные люди, оказавшиеся между жерновами моей интриги и безжалостной машиной Фуше.
— Вставайте. Оба, — я вздохнула, жестом указывая им на дверь. — Идите на кухню, Настасья вас заждалась. Никто вас не казнит и не прогонит. И впредь можете строчить полиции всё, что посчитаете нужным. Мне скрывать нечего. Идите с миром.
Когда ошарашенные и безмерно счастливые Прасковья и Антуан выскользнули из кабинета, плотно прикрыв за собой дубовые створки, из боковой двери, ведущей из малой библиотеки, неслышно появился Жозеф. Он был, как всегда, безупречно одет и держал в руках серебряный поднос с кофейником и двумя чашками.
— Полагаю, мадам, их совесть пробудилась не по велению небес, — ровным, лишенным всяких эмоций голосом произнес он, аккуратно расставляя фарфор на моем столе. — Просто я имел неосторожность упомянуть за завтраком, что видел их всех неделю назад... суетливо выходящими с черного хода полицейской префектуры. Вероятно, они решили сыграть на опережение.
Я мягко рассмеялась, принимая из его рук горячую чашку.
— Ты безжалостен к их нервам, Жозеф.
— Я лишь ценю порядок, Анна Николаевна, — управляющий изящно опустился в кресло напротив. Затем он привычным жестом достал из внутреннего кармана сюртука аккуратно сложенный лист бумаги и положил его передо мной. — Мое еженедельное донесение для министра Фуше. Не желаете ли взглянуть перед отправкой, как обычно? Вдруг я упустил какую-нибудь важную для нашего дела деталь?
Я пробежала глазами по исписанному листу. Жозеф филигранно описывал мою «глубокую печаль», «покорность судьбе» и «непрерывную работу над бумагами для Его Величества». Идеальный рапорт от идеального шпиона, который работал на тайную полицию с моего полного согласия и благословения. Я знала об этом с первого дня, и мы давно превратили его доносы в наш собственный инструмент манипуляции министром.
— Безупречно, дорогой мой, — я вернула ему рапорт и с наслаждением сделала глоток кофе. — Фуше будет плакать от умиления, читая о моей покорности.
Наши взгляды встретились, и мы оба не выдержали — в тишине кабинета раздался искренний, непринужденный смех двух заговорщиков, обводящих вокруг пальца самую могущественную Империю Европы.
— Ты только подумай, Жозеф, до чего мы дошли, — я с улыбкой обвела рукой свой стол, заваленный исписанными листами, а затем кивнула на спрятанный им рапорт. — Прасковья с Антуаном строчат доносы сыщикам, ты пишешь изящные отчеты для Фуше, а я с утра до ночи сочиняю исторические трактаты для самого Наполеона... У нас тут не особняк, а просто какое-то сообщество графоманов!