Глава 79. Кассандра и мундир полковника егерей

Два дня тянулись в изматывающей, глухой тишине. Ни стука копыт, ни посыльных от министра полиции, ни даже привычных светских визитеров — Париж, словно почуяв запах пороха, мгновенно отхлынул от моего порога. Мой дом погрузился в вакуум ожидания. Империя переваривала мою дерзость.

На третий день, когда солнце уже перевалило за полдень, тишину двора наконец нарушил стук колес. В холл вошел не тайный агент и не безликий курьер. На пороге стоял генерал Рене Савари.

Он выглядел предельно собранным и напряженным.

— Прошу прощения за внезапность, мадам, — сухо произнес он, едва заметно поклонившись. — Император просит вас немедленно прибыть для разговора.

Я медленно накинула на плечи темную кашемировую шаль, внимательно вглядываясь в его лицо.

— В Тюильри?

— Нет, мадам, — коротко ответил Савари. — Иное место. Карета ждет.

Я не сдвинулась с места. Генерал, человек, привыкший смотреть в лицо картечным залпам на полях сражений, сейчас упорно отводил взгляд, разглядывая узоры на паркете моего холла.

— Вы прячете глаза, генерал, — спокойно и холодно констатировала я. — Я арестована? Меня везут в Венсенский замок?

Лицо Савари мгновенно вспыхнуло. Его военная гордость была задета.

— Как вы можете такое говорить, мадам! — возмущенно воскликнул он, выпрямляясь во весь рост и инстинктивно хватаясь за эфес шпаги. — Я генерал Империи, а не тюремный жандарм! Мне поручено лишь обеспечить вашу безопасность и сопроводить на аудиенцию.

Его реакция была слишком искренней для лжи. Я чуть расслабила плечи.

— Простите меня, генерал, — я мягко, примирительно склонила голову. — Я на нервах эти дни. Неопределенность утомляет больше, чем открытая угроза.

Савари тяжело выдохнул. Его суровая выправка чуть смягчилась, уступив место невольному, почти человеческому сочувствию.

— Весь Париж шепчется о вашем пророчестве в салоне, Анна Николаевна. Вы ввергли столицу в настоящий шок. Люди пересказывают ваши слова шепотом и не знают, чего бояться больше — неминуемой войны или гнева Его Величества.

Я печально усмехнулась, направляясь к выходу.

— Кассандре тоже никто не верил, генерал. Иначе бы Троя стояла и поныне.

Мы вышли во двор и сели в неприметную глухую карету без гербов. Окна были плотно задернуты шторками, но по стуку колес и коротким поворотам я поняла, что мы даже не покинули пределов предместья Сен-Жермен. Вскоре экипаж нырнул в глубокую арку одного из старинных аристократических особняков, давно конфискованных Республикой. Двор зарос травой, а фасад казался безжизненным, но у дверей стояли часовые.

Савари провел меня по гулким, пыльным коридорам на второй этаж, молча открыл тяжелую двустворчатую дверь и остался снаружи.

Я шагнула в просторный зал.

Наполеон встретил меня стоя. Он не ходил по комнате, не нервничал и не кричал, как в нашу прошлую встречу. Он застыл посреди комнаты, как изваяние.

На нем был не парадный императорский наряд и не гражданский сюртук. Он был облачен в строгий зеленый мундир полковника конных егерей Императорской гвардии с красными отворотами — свой любимый походный мундир, который он надевал только тогда, когда в воздухе пахло кровью и порохом большой кампании.

В пустом зале не было ни секретарей, ни карт. Лишь он и я.

Я заглянула в его глаза и почувствовала холодок. Исчезла неуверенность, исчезло раздражение сбитого с толку монарха. На лице Наполеона Бонапарта застыла мрачная, железобетонная решимость человека, который принял окончательное решение и больше не собирался играть со мной в светские игры.