Глава 76. Домашнее платье и рыночные сплетни

После визита старого лиса Талейрана мне физически требовалось заземлиться. Роскошь моего салона, тонкие политические намеки, напыщенные маршалы и постоянное ощущение невидимого прицела Жозефа Фуше вытягивали из меня все силы. Мой разум человека из другого века устал просчитывать исторические ходы. Мне хотелось самого простого, осязаемого дела.

На следующее утро я решительно отказалась от шелковых нарядов, тугих корсетов и пудры. Я облачилась в простое, свободное домашнее платье из мягкой серой шерсти, повязала поверх него широкий белый фартук и спустилась в святая святых нашего особняка — на кухню.

Здесь царили жар от растопленной печи, густые ароматы мясного бульона, свежей выпечки и пучков сушеных трав, свисающих с потолочных балок. Настасья, священнодействующая у плиты, при виде меня в таком виде всплеснула руками, но я лишь мягко отодвинула ее в сторону.

Взяв тяжелый, отлично наточенный нож, я придвинула к себе деревянную доску и гору вымытых корнеплодов.

Стук ножа по дереву действовал на меня как лучшая медитация. Морковь, лук, сельдерей — я резала овощи ровными, аккуратными кубиками, наслаждаясь забытым чувством простой физической работы. Здесь не нужно было предсказывать падение империй или распад династий. Здесь нужно было просто вовремя снять пену с бульона.

В этот момент дверь с черного хода распахнулась, и на кухню ввалилась Прасковья. Она только что вернулась с рынка Лез-Аль — «Чрева Парижа», куда ходила вместе с кухарёнком за свежей провизией. Тяжело дыша, она опустилась на грубый деревянный стул у стола, развязала тесемки чепца и вытерла разрумянившееся лицо.

— Ох, барыня... — выдохнула она, глядя, как ловко я шинкую зелень. — Ну где это видано, чтобы графиня с ножом у печи стояла! Если бы ваши вчерашние гости-генералы увидели, в обморок бы попадали!

— Генералам полезно иногда падать в обморок, Прасковья, — усмехнулась я, не отрываясь от работы. — Освежает кровь. Рассказывай лучше, чем сегодня дышит рынок. Ты же знаешь, там новости правдивее, чем в правительственном вестнике.

Прасковья хитро прищурилась. Став моей экономкой, она быстро освоилась в Париже, прекрасно понимала французский язык простолюдинов и обожала собирать городские слухи.

— Ох, Анна Николаевна, гудит рынок, как растревоженный улей! — она подалась вперед, понизив голос, словно боясь, что агенты Фуше прячутся даже в мешках с мукой. — Сплетен столько, что в корзину не влезут.

Она начала загибать пальцы, с удовольствием выкладывая свои трофеи:

Новость первая — дворцовая. Торговки зеленью, что поставляют укроп на императорскую кухню, клянутся здоровьем своих детей, что во дворце скандал на скандале. Говорят, Бонапарт кричит на своих братьев так, что стекла дрожат. А Императрица Жозефина всё чаще выходит к завтраку с заплаканными глазами. Бабы ее жалеют, говорят — добрая она женщина, только вот Бог ребеночка не дает, а корсиканская родня Императора ее со свету сживает.

Новость вторая — полицейская. В мясных рядах сегодня утром арестовали двух лавочников. Никто толком не знает за что, но шепчутся, что они слишком громко ругали новые налоги на вино. Люди напуганы. Говорят, у министра полиции Фуше теперь уши не только в стенах, но и в булыжниках на мостовой.

Новость третья — неаполитанская. Солдаты, что шатаются по кабакам у рынка, болтают, будто маршал Мюрат скоро уедет на юг. Мол, шьет себе такие золотые камзолы, каких и у французских королей отродясь не было.

Я чуть замедлила движения ножа. Значит, Мюрат уже начал готовиться к короне, не в силах сдержать своего павлиньего тщеславия. Мое предсказание придало ему уверенности.

— А о нас что говорят, Прасковья? — я смахнула нарезанный лук в глубокую миску. — Обитатели Сен-Жермена рынку интересны?

Прасковья вдруг перестала улыбаться. Ее светлые глаза наполнились невероятной, почти щенячьей преданностью и гордостью.

— О вас, барыня, не просто говорят. За вас молятся, — тихо и серьезно ответила она. — Я сегодня у рыбного ряда стояла, торговалась за карпов для Настасьи. Так старая торговка, как узнала, из чьего я дома, мне этих карпов даром отдала.

— Даром? В Париже? — я удивленно изогнула бровь.

— Даром, — кивнула Прасковья. — Говорит, ее племянник под Ульмом ногу потерял. А теперь он в вашем приюте в Пасси живет, в чистоте и сытости. Она просила вам в ноги поклониться. Простой народ вас «Святой Русской» прозвал, Анна Николаевна. Говорят, вы одна солдатское горе видите, пока Бонапарт себе новые арки строит.

Я отложила нож и вытерла руки о фартук. В горле внезапно встал комок. Вся эта политическая игра, холодные расчеты, манипуляции с будущим и миллионные состояния — всё это отступало перед бесплатными карпами от старой парижской торговки.

— Спасибо, Прасковья, — я тепло улыбнулась ей. — Это лучшие новости, которые я слышала за последние месяцы.

— Барыня, лук-то на сковороду пора! — встряла Настасья, прерывая сентиментальный момент своим деловитым кухарским басом.

Я рассмеялась, подхватила миску с луком и отправила его в шипящее на огромной чугунной сковороде масло. На кухне было тепло, безопасно и пахло домом. Здесь, среди своих людей, я черпала силы для того, чтобы завтра снова надеть шелка, нацепить светскую улыбку и выйти навстречу Империи.