Глава 70. Дивиденды Аустерлица и приюты для забытых

Февральские недели потекли в странном, обманчиво спокойном ритме. Военные караулы у ворот нашего особняка в Сен-Жермене растворились, сменившись вежливой, тихой, но абсолютно тотальной слежкой агентов Жозефа Фуше. Каждый визитер, каждая доставленная корзина с овощами и каждая строчка в моих письмах теперь фиксировались невидимой полицейской машиной Империи. Наполеон сдержал слово: я стала «гостьей», чья золотая клетка была размером со всю столицу.

Однако в этой удушливой атмосфере тотального контроля мой гарнизон преподнес мне сюрприз, от которого дух захватило бы даже у матерого биржевого спекулянта XXI века.

В одно из ненастных утренних часов Жозеф вошел в мой кабинет, плотно притворив за собой тяжелые дубовые двери. В руках он нес не привычную стопку хозяйственных счетов, а увесистый портфель из тисненой кордовской кожи. На его обычно бесстрастном, строгом лице играла едва заметная тень горделивого удовлетворения.

Он подошел к столу и бережно выложил передо мной аккуратные пачки банковских обязательств, векселей и депозитных расписок Банка Франции.

— Что это, Жозеф? — я с любопытством отложила перо. — Мы решили выкупить весь соседний квартал?

— Это результаты нашей декабрьской операции, мадам, — тихо, понизив голос до шепота, ответил управляющий. — Когда в начале зимы до Парижа докатились первые слухи о наступлении русско-австрийских войск, а в городе началась финансовая паника... вы помните тот день, когда толпы штурмовали банки, требуя размеменять бумажные деньги на золото?

— Разумеется помню. Франк тогда летел в пропасть.

— Именно, — кивнул Жозеф, и в его глазах блеснул холодный огонек идеального финансиста. — Обладая вашей абсолютной уверенностью в том, что кампания закончится грандиозным триумфом Бонапарта именно в первые дни декабря, я позволил себе пойти на рассчитанный риск. Пока весь Париж в ужасе сбрасывал акции, государственные облигации и банковские билеты за бесценок, ожидая краха Империи, я пустил в ход наши венские векселя Ротшильдов. Через надежных подставных поверенных я скупал обесценившиеся бумаги Банка Франции буквально за треть их номинала.

Я затаила дыхание, уже понимая, к чему ведет эта безупречная логика.

— А одиннадцатого декабря, — невозмутимо продолжил Жозеф, — прискакал курьер генерала Савари с бюллетенем о победе при Аустерлице. Паника сменилась эйфорией, курс бумаг мгновенно взлетел к небесам, превысив даже довоенный уровень. Мы закрыли позиции на пике.

Он сделал паузу, слегка поклонился и озвучил итог:

— Вы заработали на панике, Анна Николаевна, полмиллиона франков без малого.

Масштаб имперского богатства

В кабинете повисла звенящая тишина. Я смотрела на эти аккуратные пачки бумаг, и мой мозг судорожно пытался перевести 500 000 франков 1806 года в реальные, осязаемые величины.

В эпоху Первой империи это было не просто богатство. Это была колоссальная, титаническая сумма, автоматически вводившая её обладателя в высшую экономическую элиту Франции:

Маршальская рента: Наполеон назначал своим лучшим полководцам — Ланну, Даву или Бертье — щедрые ренты от 20 до 100 тысяч франков в год. Мой неожиданный куш равнялся пяти-десяти годам службы маршала Франции на самом пике славы.

Абсолютная роскошь: Если просто положить эти деньги в Банк Франции под консервативные 5% годовых, чистый доход составил бы 25 000 франков в год. На эти проценты можно было арендовать роскошный дворец в Париже, держать штат из десяти лакеев, выезжать в собственной карете и жить как королевская особа, не затрагивая основной капитал.

Пропасть веков: Обычный парижский ремесленник или каменщик зарабатывал около 700 франков в год. Чтобы накопить полмиллиона, простому рабочему пришлось бы непрерывно трудиться более семи веков.

Армия и провинция: На эти деньги я могла купить огромное родовое шато в провинции с сотнями гектаров виноградников, закупить табун из 1200 отборных боевых коней или целиком содержать, вооружить и кормить целый батальон французской пехоты в течение года!

Я вскочила с кресла, подошла к своему управляющему и, забыв о строгой субординации, искренне рассмеялась:

— Невероятно! Ты гений, дорогой! Просто финансовый бог! — я в восторге всплеснула руками. — Это не моя заслуга, это твой блестящий ум и хватка. Половина твоя, Жозеф. Слышишь? Ровно половина!

Но Жозеф мягко, однако непреклонно отступил на полшага назад. Его спина выпрямилась:

— Нет, мадам. Я лишь ваш управляющий и исполнял свой долг, опираясь на ваши знания. Это исключительно ваши деньги. Что прикажете с ними сделать?

Цена кровавого солнца

Я подошла к окну и отдернула бархатную штору. На улице моросил дождь. Мимо кованых ворот нашего особняка, тяжело опираясь на костыль, прошел солдат в потертом синем мундире. Одна штанина его брюк была аккуратно подколота булавкой чуть ниже колена. Ему было от силы лет двадцать пять.

Восторг от финансовой победы внезапно сменился тяжелым, ледяным ознобом.

Моя память, память человека из XXI века, услужливо нарисовала мне другую картину. Праценские высоты. Студеный декабрьский туман. Разорванная картечью плоть, крики раненых лошадей и стоны десятков тысяч русских, французских и австрийских солдат, умирающих в ледяной моравской грязи.

Пока Париж праздновал, пока биржевые маклеры пили шампанское, а курс бумаг летел вверх, там, под Аустерлицем, лилась реки крови. Эти полмиллиона франков были заработаны на Аустерлицкой бойне. Это были дивиденды чужих смертей и покалеченных жизней.

Я не могла потратить эти деньги на покупку замков, на бриллианты или шелковые наряды. И прятать их по швейцарским сундукам было бы сродни мародерству.

— Жозеф, — мой голос прозвучал тихо, но настолько твердо, что управляющий немедленно подошел ближе. — Мы не станем скупать виноградники и не будем прятать это золото за границей. У этих денег долг перед теми, кто заплатил за них своей кровью.

— Что вы задумали, Анна Николаевна?

— Мы учредим два странноприимных дома. Два приюта для покалеченных солдат.

Я развернулась к столу и оперлась ладонями о столешницу, глядя в глаза Жозефу:

— Императоры помнят героев только в день триумфа. Когда отгремят салюты, а раненые вернутся домой без ног и рук, они окажутся на обочине жизни. Им некуда пойти. Их пенсии ничтожны, а семьи часто разорены. Я хочу, чтобы у них были теплый кров, чистая постель, горячий хлеб и уход до конца их дней.

Я начала быстро диктовать свой план:

Парижский дом инвалидов Воронцовой: «Мы выделим двести пятьдесят тысяч франков здесь, во Франции. Найди через нашего знакомца, капитана Шанталя, большой, крепкий дом с садом в предместье Парижа или чуть за городом. Мы оборудуем там приют для французских ветеранов, искалеченных в этой кампании. Пусть Фуше видит каждый потраченный сунтим! Никто, даже сам Бонапарт, не посмеет обвинить русскую графиню в заговоре, если она на свои миллионы содержит и кормит его собственных солдат, потерявших здоровье за его Империю».

Петербургская богадельня: «Оставшиеся двести пятьдесят тысяч франков мы немедленно переведем через контору Ротшильдов в Россию. Я напишу Амалии Голицыной. Пусть она от моего имени купит дом на окраине Петербурга и откроет точно такой же приют для наших русских солдат, которые сейчас калеками бредут домой из Моравии по заснеженным трактам. Архип поможет подобрать людей для управления, а Амалия проследит, чтобы чиновники не разворовали капитал».

Жозеф смотрел на меня потрясенно. На его строгом лице смялись привычные рамки прагматичного расчета. В его глазах стояло глубочайшее, почти благоговейно-почтительное изумление.

— Вы отдаете это богатство... врагам и своим? — тихо спросил он.

— Для смерти и для милосердия нет врагов и своих, Жозеф, — горечь в моем голосе смешалась с решимостью. — Наполеон льет из трофейных русских и австрийских пушек Вандомскую колонну в свою честь. А мы на дивиденды от его победы построим крыши над головами тех, кого эта колонна раздавила.

Я подвинула к себе чистые листы бумаги и обмакнула перо в чернила.

— Приступай к поиску дома в Париже немедленно, Жозеф. И готовь векселя для отправки в Петербург. В этом мире достаточно полководцев, разрушающих жизни. Пора кому-то начать их собирать по кусочкам.