Глава 67. Осенние триумфы, тени старого режима и вскрытые письма

Ноябрь тысяче восемьсот пятого года обрушился на Париж затяжными дождями и оглушительным звоном колоколов. Столица Империи ликовала. Слухи о первых грандиозных успехах Великой армии на востоке будоражили улицы, и даже мой добродушный надзиратель, капитан Шанталь, появлялся к обеду возбужденным и гордым за французское оружие.

Однако официальное подтверждение этих слухов привез в мой особняк не болтливый торговец вином.

В один из сырых серых полдней во дворе Сен-Жерменского особняка остановилась черная карета без гербов. Когда Жозеф распахнул двери гостиной, на пороге стоял Жозеф Фуше. Министр полиции был в своем неизменном темно-сером сюртуке, вежлив, холоден и собран.

Заметив, что я отложила книгу и поднялась навстречу, Фуше первым делом учтиво поклонился и проявил галантную заботу:

— Как ваше здоровье, графиня? Надеюсь, сырая парижская осень и вынужденное затворничество не слишком пагубно сказываются на вашем самочувствии?

— Благодарю вас, господин министр, моё здоровье безупречно, — ровно ответила я, указывая ему на кресло у камина. — Благодаря заботам вашего капитана Шанталя в моем доме тепло, а в подвалах достаточно хорошего бургундского, чтобы скрасить скуку ареста.

Прасковья бесшумно подала горячий кофе и немедленно исчезла.

Удивительно, но в этот визит Фуше никуда не спешил. Мы просидели у огня больше часа, ведя неспешную, высокоинтеллектуальную светскую беседу. Мы говорили об искусстве, о театре, но главное — о Франции до революции. Мы вспоминали блестящий, утонченный мир восьмидесятых годов прошлого века, салоны старого режима, изящную словесность и философские споры эпохи Просвещения.

Я смотрела на его тонкие, бледные пальцы, держащие фарфоровую чашку, и внутренне содрогалась.

Я досконально знала биографию этого человека:

Я помнила, что именно этот утонченный собеседник в 1793 году лично голосовал в Конвенте за смертную казнь короля Людовика XVI.

Я знала, что именно он был организатором чудовищного республиканского террора и беспощадного подавления мятежа в Лионе, где связанных людей расстреливали картечью из пушек прямо в вырытых рвах.

Но сегодня негласный этикет нашей встречи запрещал касаться крови. Мы оба филигранно, словно опытные танцоры на краю пропасти, обходили тему тысяче семьсот девяносто третьего года и якобинских казней. Мы говорили о старом мире так, будто он исчез сам по себе, без гильотин и пожаров.

Наконец, Фуше допил кофе, аккуратно поставил чашку на столик и посмотрел мне прямо в глаза. Светская маска спала; передо мной снова сидел хозяин тайной полиции.

— Я приехал не только узнать о вашем здоровье, Анна Николаевна, — его голос шелестел, как сухая листва. — Я привез вам новости с театра военных действий. Ваш сценарий начал сбываться.

Я замерла, почувствовав, как в комнате словно стало холоднее.

— Генерал Мак оказался именно тем бездарным упрямцем, каким вы его описали, — медленно произнес Фуше. — Он позволил запереть себя и капитулировал под Ульмом без генерального сражения. А несколько дней назад наши маршалы триумфально вошли во дворец Шёнбрунн. Вена пала. Император Франц бежал.

Всё произошло точно по учебникам истории, которые я изучала в двадцать первом веке. Но в глазах Фуше я видела не восхищение моим даром, а ледяное предостережение.

— Вы оказались пугающе точны, мадам, — он поднялся с кресла, одергивая сюртук. — И я обязан предупредить вас: в этом для вас нет абсолютно ничего хорошего.

— Разве Император не должен ценить точный прогноз? — парировала я, не вставая.

— Император ценит славу и свой собственный гений, — жестко отрезал Фуше. — Он убежден, что сам руководит судьбой. Человек, который заранее знает каждый его шаг, каждое победоносное сражение и каждую ошибку, кажется ему не пророком, а опасной аномалией. Ваши предсказания начали сбываться с убийственной точностью. А впереди — зима и генеральное сражение, о котором вы писали. Молитесь, чтобы ваш прогноз на Аустерлиц не оказался столь же детальным. Иначе золотая клетка Сен-Жермена может смениться каменным казематом.

Уже сделав шаг к двери, министр полиции остановился. Он запустил руку во внутренний карман сюртука и достал увесистую стопку писем, перевязанную белой бечевкой.

— Чуть не забыл, графиня. Русская почта, — он положил пачку на край стола. — Письма от вашей подруги, графини Амалии Апраксиной из Петербурга.

Я бросила взгляд на конверты. Увесистые сургучные печати с гербом были безжалостно сломаны. На каждом листе стояли аккуратные карандашные пометки и штемпели «Черного кабинета» — отдела перлюстрации Министерства полиции.

— Не смотрите так строго, Анна Николаевна, — усмехнулся Фуше, заметив мой взгляд. — Мы живем во время войны. Все письма были вскрыты и внимательно прочитаны моими аналитиками. К счастью для вас, в них нет ни тайных шифров, ни политики. Лишь женские слезы о разлуке, сплетни петербургского двора и беспокойство о вашей судьбе. Я счел возможным передать их адресату.

Он сухо поклонился и вышел из комнаты, оставив меня наедине с тишиной.

Я подошла к столу и коснулась вскрытых конвертов. Амалия писала из далекого, заснеженного Петербурга, еще не зная, что я заперта в Париже, а русская армия Кутузова в эту самую минуту отступает по моравской грязи навстречу своей главной катастрофе. Жернова продолжали вращаться, неумолимо приближая декабрь и кровавое солнце Аустерлица.