Глава 49. Шведский посланник и шкатулка в Стокгольме

Светская жизнь Вены напоминала сверкающую, но стремительно вращающуюся карусель, с которой было почти невозможно сойти. Спустя несколько дней после нашего разговора с Амалией в кофейне на Грабене, мы были приглашены на камерный дипломатический раут во дворец Лихтенштейнов.

Прием был не таким многолюдным, как осенний бал Меттерниха, но публика здесь собралась исключительно влиятельная. Пока Амалия увлеченно обсуждала фасоны зимних салопов с супругой британского посла, я решила немного передохнуть и отошла в малую картинную галерею, где было тихо и пахло воском.

Я остановилась перед полотном итальянского мастера, задумчиво рассматривая игру света на нарисованных драпировках, когда позади раздались неспешные, размеренные шаги.

— Ни один художник не сможет передать ту игру света, которая была в Версале, не так ли, графиня?

Этот голос, с легким, едва уловимым северным акцентом, заставил меня обернуться.

Передо мной стоял высокий, поразительно статный мужчина с благородной сединой на висках. Его лицо было испещрено тонкими морщинами — следами глубоких, неизлечимых душевных ран, но осанка оставалась безупречно прямой, гордой осанкой настоящего рыцаря.

Ханс Аксель фон Ферзен. Шведский граф, дипломат и человек, который до последнего вздоха преданно и безнадежно любил казненную королеву Марию-Антуанетту.

— Граф Ферзен, — я искренне, тепло улыбнулась и протянула ему руку, которую он почтительно поцеловал. — Какая неожиданная и бесконечно приятная встреча. Я полагала, что вы находитесь при дворе вашего короля.

— Я здесь с кратким дипломатическим поручением, Анна Николаевна, — Ферзен выпрямился, и в его печальных, выцветших глазах мелькнул отблеск прежней теплоты. — Вена сейчас — это перекресток, на котором встречаются призраки старой Европы.

Мы медленно пошли вдоль картин, предаваясь воспоминаниям. Разговор неизбежно свернул к Парижу. Мы вспоминали Трианон, смех королевы, запах роз в королевских садах — тот безмятежный, хрупкий мир, который был безжалостно растоптан тяжелыми сапогами революции и утоплен в крови. Ферзен говорил об этом с тихой, затаенной болью человека, навсегда потерявшего смысл жизни, но сохранившего честь.

А затем повисла короткая пауза. Граф остановился и внимательно посмотрел на меня.

— Я ведь подошел к вам не только для того, чтобы ворошить пепел Версаля, графиня, — его голос стал тише и доверительнее. — Я хочу поговорить с вами о Шарле.

Мое сердце на секунду замерло, а затем забилось чуть быстрее. Шарль. Мой малыш....

— Как он? — я постаралась, чтобы мой голос звучал ровно и спокойно, хотя внутренне я вся обратилась в слух. — Он жив? Здоров?

— Более чем, — Ферзен позволил себе легкую, гордую улыбку. — Ваш мальчик вырос в блестящего офицера. Шарль теперь адъютант при особе самого короля Швеции Густава IV Адольфа. Он делает прекрасную карьеру. У него безупречная репутация, острый ум и храброе сердце.

Я облегченно выдохнула. Значит, всё было не зря. ..

— Он помнит о вас, мадам, — тихо, глядя мне прямо в глаза, добавил Ферзен.

— Но писем не пишет, — я раскрыла веер, ответив легкой, чуть ироничной полуулыбкой, за которой скрыла укол застарелой грусти.

— Вы понимаете, почему я просил его не посылать их? — серьезно спросил граф, делая шаг ближе. — Политическая ситуация в Европе меняется каждый день. Перехват писем к влиятельной русской графине мог бы скомпрометировать нас обоих в глазах тайной полиции.

Ферзен замолчал на мгновение, а затем добавил почти шепотом:

— Но письма он написал. Все до единого. За каждый месяц этих долгих лет разлуки. Они лежат в запертой резной шкатулке в моем кабинете в Стокгольме.

Я опустила веер. Эта новость пробила мою броню циничного человека из двадцать первого века. Представить себе эту шкатулку, полную невысказанных слов, написанных при свете свечи на далеких берегах сурового Балтийского моря, было невыносимо трогательно.

— Не желаете ли посетить Швецию, Анна Николаевна? — вдруг спросил Ферзен. Это не было светской любезностью, это было реальное, осторожное предложение.

Я перевела взгляд на темнеющее окно галереи. Мой мозг мгновенно начал оценивать логистику и геополитику. Шведский король Густав Адольф ненавидел Наполеона так же яростно, как и Ферзен. Швеция неизбежно вступит в Третью коалицию. Но пока что на Севере было относительно безопасно.

— В Стокгольм... — задумчиво протянула я. Мой первоначальный план вернуться прямо в русские снега внезапно дал трещину. — Вы предлагаете мне совершить северный вояж, граф?

— Я предлагаю вам возможность открыть эту шкатулку, — мягко ответил он.

— Пока война не пришла в Европу? — я вопросительно изогнула бровь, глядя на шведского дипломата.

— Война придет, графиня. И очень скоро, — кивнул Ферзен, и лицо его снова стало суровым. — Французские пушки уже отлиты. Именно поэтому времени на то, чтобы читать старые письма и говорить недосказанные слова, остается всё меньше. Зимний путь через Балтику суров, но если вы решитесь, я лично позабочусь о том, чтобы вас приняли при шведском дворе с величайшим почтением.

Я ничего не ответила, лишь медленно обмахнулась веером. Вена с её вальсами вдруг показалась мне слишком душной, а ледяной, соленый ветер Стокгольма манил своей суровой честностью. Выбор предстоял непростой, но в девятнадцатом веке, стоявшем на пороге грандиозной катастрофы, любая возможность закрыть гештальты прошлого стоила того, чтобы рискнуть.