Глава 2. Вдова во вдовьем царстве

Вдовство в девятнадцатом веке — статус парадоксальный. Для женщины бедной или зависимой оно оборачивалось катастрофой и пожизненным прозябанием в монастыре или на хлебах у скупых родственников. Но для женщины, обладающей колоссальным состоянием и не обремененной маленькими детьми, вдовство становилось синонимом абсолютной, опьяняющей свободы.

Я ехала в Павловск и размышляла об этой иронии судьбы.

Моя карета катилась по ухоженной дороге, обсаженной вековыми деревьями. Стояло ослепительное, жаркое лето. Я была одета в элегантное дорожное платье из темно-лилового шелка — цвет так называемого «полутраура», который светские правила позволяли носить вдовам спустя три года после кончины супруга. Я чувствовала себя цветущей, полной сил и энергии. Мои сорок лет, вызывавшие бы ужас у любой моей современницы, для меня, человека из будущего, ощущались как самый расцвет женственности.

Однако цель моего путешествия диктовала совершенно иные эмоции. Я ехала во вдовье царство.

Дворец в Павловске, любимое детище Марии Федоровны, снаружи выглядел как изящная палладианская вилла, утопающая в роскошном английском парке. Но стоило мне переступить порог, как на меня пахнуло склепом.

Светлое июльское солнце, казалось, не проникало сквозь задернутые тяжелые шторы. Слуги, встречавшие меня, были облачены в глухие черные ливреи. В коридорах стояла гнетущая, неестественная тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем напольных часов да приглушенными шагами. Двор вдовствующей Императрицы носил траур не только по протоколу — он носил его в душе.

Меня проводили в личный кабинет Марии Федоровны.

Когда тяжелые двери закрылись за моей спиной, женщина, сидевшая у камина, медленно поднялась мне навстречу.

Я замерла, пораженная. Мы с ней были почти ровесницами — Марии Федоровне шел сорок второй год. Но передо мной стояла глубокая старуха.

Она была затянута в плотное черное платье из крепа без единого украшения. Ее лицо, когда-то славившееся свежестью и румянцем, осунулось, заострилось и приобрело землистый оттенок. Глаза покраснели и запали от бесконечных бессонных ночей и слез. Страшная мартовская ночь, когда в Михайловском замке пьяные заговорщики зверски забили насмерть ее мужа, сломала эту сильную, властную женщину, разделив ее жизнь на «до» и «после».

— Ваше Императорское Величество, — я опустилась в глубокий, искренний реверанс.

— Ах, Аннушка... Оставьте эти церемонии, — голос Марии Федоровны дрогнул.

Она шагнула ко мне и, нарушая все мыслимые правила этикета, порывисто обняла меня. Я почувствовала запах ладана, тяжелых лекарственных капель и старых слез.

— Как я рада вас видеть, дитя мое, — Императрица отстранилась и заглянула мне в лицо. В ее воспаленных глазах мелькнуло удивление. — Боже мой... Вы совершенно не изменились. Время словно замерло для вас в Неаполе. Вы выглядите такой же юной, как в тот день, когда выходили замуж за графа Воронцова.

— Целебные воды и покой творят чудеса, Государыня, — мягко ответила я, помогая ей вернуться в кресло и садясь напротив. — А еще меня поддерживала ваша дружба. Ваши письма в Европу были для меня глотком свежего воздуха все эти годы.

Мария Федоровна горько, надломленно усмехнулась.

— Письма... Да, мы много писали друг другу. Вы были одной из немногих, кому я могла доверить свои мысли в те страшные годы, когда... когда мой супруг был так болен своими подозрениями.

Она запнулась. Даже сейчас, после всего, что сделал с Россией безумный Павел, она отказывалась признавать его тираном. Для нее он оставался мученически убиенным Государем.

— Вы знаете, что они с ним сделали? — внезапно ее голос сорвался на звенящий, полный жуткой ненависти шепот. Она подалась вперед, вцепившись бледными пальцами в подлокотники кресла. — Они разбили ему голову тяжелой табакеркой! Они душили его офицерским шарфом! Те самые люди, которые еще утром клялись ему в верности, ели с его стола! Пален, Беннигсен, эти проклятые братья Зубовы!

Я молчала, почтительно опустив глаза, позволяя ей выговориться. Мой внутренний историк прекрасно знал все леденящие кровь подробности той ночи.

— А мой сын... Мой Александр! — из глаз Императрицы покатились крупные слезы. — Он знал! Может быть, он не хотел убийства, но он допустил его! И теперь он сидит на троне, залитом кровью родного отца, а убийцы ходят по Зимнему дворцу, гордо подняв головы!

Она достала батистовый платок и судорожно промокнула глаза. Я подала ей стакан с водой, стоявший на столике.

— Простите меня, Анна, — Мария Федоровна сделала глоток и постаралась взять себя в руки. Ее спина снова стала прямой, как стальная струна. В ней проснулась та самая гордая немецкая принцесса, матриарх огромного семейства Романовых. — Я позвала вас не для того, чтобы заливать слезами ваше чудесное лиловое платье.

Она поставила стакан и посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом. В этом взгляде больше не было вдовьей истерики. В нем читался холодный политический расчет.

— Вы вернулись в Петербург вдовой. Очень богатой, независимой вдовой с безупречной репутацией, — медленно произнесла Императрица. — У вас нет здесь родственников, которым вы обязаны. У вас нет нужды выпрашивать милости у нового двора. Вы защищены именем Воронцовых.

— Вы совершенно правы, Ваше Величество, — осторожно подтвердила я. — Я планирую открыть салон в своем особняке на Миллионной. Жить тихо, но со вкусом.

— Тихо не получится, Анна. Не в этой столице, — отрезала Мария Федоровна. — Новый двор моего сына... Это рассадник якобинцев и вольнодумцев. Александр окружил себя молодыми наглецами — Строгановым, Новосильцевым, Чарторыйским. Они называют себя «Негласным комитетом»! Они хотят дать волю крестьянам, переписать законы Империи, заигрывают с этим корсиканским выскочкой Бонапартом! А за их спинами стоят старые интриганы, убившие Павла.

Она наклонилась ко мне вплотную.

— Я сижу здесь, в Павловске, как в почетной ссылке. Ко мне ездят только старики. Молодежь боится моего траура. Мой сын отдаляется от меня, слушая своих «реформаторов». Мне нужны уши в столице, Анна. Мне нужны глаза в светских гостиных.

Я внутренне подобралась. Предложение было сделано.

— Ваш салон, графиня, — продолжала Мария Федоровна, — станет идеальным местом. К вам поедут все: и дипломаты, и гвардейцы, и эти молодые умники Александра. Они будут пить ваше вино, играть за вашими карточными столами и... болтать.

— И вы хотите, чтобы я слушала эту болтовню для вас? — прямо спросила я.

— Вы обязаны мне, Анна, — тон Императрицы стал жестким. — Когда-то я спасла вас от гнева Павла, уговорив Екатерину выдать вас замуж и услать в Европу. Я была вашим щитом. Теперь пришло время вам стать моим. Я должна знать, что замышляют убийцы моего мужа и куда эти мальчишки-реформаторы ведут Россию.

Я смотрела в глаза этой несчастной, но всё еще невероятно властной женщины.

Мой мозг стремительно просчитывал варианты. Быть официальной шпионкой вдовствующей Императрицы — это риск. Но с другой стороны... Быть информатором Марии Федоровны означало иметь абсолютную, железобетонную поддержку консервативной части общества. Александр I славился своей нерешительностью и чувством вины перед матерью. Если я буду поставлять ей информацию, я стану неприкосновенной даже для самого Императора.

Более того, это идеально вписывалось в мои собственные планы. Чтобы выжить и процветать в этой эпохе, нужно держать руку на пульсе истории.

Я медленно поднялась с кресла. Расправила складки своего роскошного шелкового платья и, глядя сверху вниз на стареющую, сломленную горем Императрицу, отвесила ей безупречный, глубокий дворцовый реверанс.

— Моя память не знает слова «забвение», Ваше Величество, — мой голос прозвучал ровно, уверенно и почтительно. — Я помню всё добро, что вы для меня сделали. Мой дом, мой салон и мои уши — в вашем полном распоряжении. Пусть молодые реформаторы играют в свои карты. Мы с вами будем смотреть в их карты.

Мария Федоровна облегченно выдохнула, и на ее бледном лице впервые за весь визит появилось подобие настоящей улыбки.

Когда моя карета покидала мрачные аллеи Павловского парка, выезжая навстречу яркому летнему солнцу, я откинулась на мягкие подушки.

Игра началась. И на этот раз мне не нужно было прятаться за спиной старого мужа или всесильной Екатерины. На этот раз я сама собиралась стать главным игроком за петербургским сукном.