На кладбище застрелили медведя. Он уже недели две как повадился туда ходить: таскал скудные гостинцы, оставляемые умершим, пугал старушек, что имели привычку едва ли не ежедневно навещать своих покойников, а на днях даже раскопал могилу недавно умершей бабки Ефимовны, сломал гроб и обглодал ее тело. В конце концов мужики – дед Кузьма и одноглазый дядя Егор, последние оставшиеся в Михайловке опытные охотники – решили устроить на него засаду, и сегодня под утро их попытка увенчалась успехом. Сперва со стороны погоста донеслись звуки выстрелов, переполошившие деревенских собак, а с рассветом усталые добытчики с помощью Тольки, шестнадцатилетнего племянника Егора, и его друга Степки приволокли к избам огромную лохматую тушу.

Когда Сашка, с трудом продрав глаза после бессонной ночи, под ворчание возившейся со сковородками матери выбежал на улицу, там уже столпилась вся сельская детвора, и взрослые тоже не отставали – всем хотелось поглазеть на хозяина тайги. До этого Сашка видел его только на картинках в книжках со сказками, но там он был изображен совсем по-другому: плоскомордый, добродушный, больше похожий на домашнего кота, чем на лесного зверя. У настоящего же медведя морда оказалась узкой и хищной, ухмылка окровавленной пасти с клыками размером с палец вовсе не выглядела доброй, а когти на мощных лапах наводили мальчика на мысли о том, что если бы этой ночью на погосте оказались не охотники с ружьями, а, допустим, он сам или его мама, то все могло бы закончиться очень, очень плохо.

Медведь лежал на телеге, впрягаться в которую мужикам пришлось самим – лошадь, учуяв звериный запах, перепугалась, начала вырывать из рук поводья, и ее даже близко не удавалось подвести к месту добычи. Ребятишки, Сашкины сверстники, тоже поначалу боялись, но вскоре осмелели, окружили телегу и принялись дергать свалявшуюся бурую шерсть, стараясь выхватить пучок побольше, тыкать пальцами в звериную морду и заглядывать в полуоткрытую пасть. Степка – даром что уже большой парень, скоро в армию идти – вскарабкался на медведя верхом и с криками «Но! Пошла, родимая!» делал вид, что скачет на коне. Многие взрослые тоже пребывали в возбужденном состоянии, особенно дядя Егор: размахивая руками, он раз за разом пересказывал подробности ночной засады, тыкал мертвого зверя кулаком, щелкал по носу и выкрикивал при этом слова, за которые Сашку как минимум огрели бы мокрой тряпкой по лицу, вздумай он их повторить.

Собравшиеся вокруг сельчане между тем спорили, что же делать с тушей. Одни, главным образом старики, заявляли, что есть медведя нельзя – он же мертвечину жрал. Другие, напротив, твердили, что в голодные годы – а этот год был именно таким, как, впрочем, и все предыдущие в недолгой Сашкиной жизни – выбрасывать целую гору мяса, которой можно накормить всю деревню и еще на зиму запасов наделать, будет только полный дурак. Вторых было явно больше, чем первых.

Сам Сашка между тем стоял в стороне, лишь один раз осторожно дотронувшись до кривого желтого когтя и тут же испуганно отдернув руку. Ему отчего-то казалось неправильным всеобщее веселье, было жалко зверя, и как-то неспокойно, тревожно на душе. Вспомнилось, как дедушка рассказывал, что раньше, в старые времена, если добывали медведя, то всегда устраивали в его честь праздник с песнями и танцами. Это делалось для того, чтобы когда убитый хищник вернется с того света на землю живых – а он обязательно вернется – то не держал бы зла на охотников и их родню, не начал бы им мстить за непочтительное отношение к себе. Медведь, хоть и мертвый, он все видит, все слышит и оскорбления не потерпит, поэтому во время праздника его потчевали как дорогого гостя, уговаривали не сердиться и убеждали, что убийство совершили какие-то совсем другие люди, чужаки, а сами охотники тут ни при чем.

Деда говорил, что этот обычай михайловские когда-то переняли от манси. От них вообще много чего переняли – жизнь в тайге требует соблюдения своих, особых правил. В прежние годы бывало, что утром деревенские мужики, манси и русские, шли в церковь в соседнее село помолиться Христу, Богоматери и Николаю Угоднику, а вечером – в лес, на священную гору, чтобы зарезать петуха для лесного бога Чохрынь-Ойки, чтобы тот даровал охотничью удачу и уберег от подстерегающих в чащобе опасностей. Но то было раньше, а теперь уже никто ни в богов, ни в чертей не верит, все больше в партию – шибко ученые стали. Думают, что ничего нету, один коммунизм. А тайга-матушка ведь что во времена прадедов была, что сейчас та же самая стоит, кормит, поит, одевает и к себе уважения требует. Так что лично он, дед Спиридон, плевал с высокой колокольни «и на партию, и на Ленина, и на Джугашвили – беса усатого, чтоб он сдох поскорее».

Такие речи старик заводил только когда выпивал и когда поблизости не было никого из соседей. Сашка, хоть и рос смышленым пареньком – как-никак, читать еще совсем маленьким выучился, – все равно не понимал половину. Вот, например, что за усатый бес такой? Или почему дедушка ругает Ленина? Все ведь знают, что он был добрым и мудрым, любил детей – так в книжках написано, а советские издательства неправду печатать не стали бы. Впрочем, спорить мальчик не решался, и лишь когда разговор становился совсем уж скучным, просил:

– Деда, а, деда, расскажи лучше про медвежий праздник! Как его отмечали? А ты что делал? Ты тогда молодой был, как Толька со Степкой? Или вообще, как я?

И дедушка охотно рассказывал.

Если убивали медведя, то праздник длился целых пять дней, если медведицу – четыре. Собирались всей деревней, обычно в просторном доме покойного деда Микита, где теперь сельсовет. Со зверя снимали шкуру, но голову не трогали, оставляли целиком. Получалась шкура с головой. Ее укладывали на большой стол в переднем углу избы так, чтобы морда лежала на передних лапах. Глаза медведю закрывали серебряными монетами, на когти надевали блестящие кольца, спину укрывали шелковым халатом. Все вошедшие кланялись медведю, целовали его прямо в оскаленную пасть и подносили ему чашки с угощением: хлебом, кашей, вылепленными из теста фигурками зверей и птиц. Также клали табак и ставили чарки со спиртным – медведь сам был когда-то человеком и от этих маленьких человеческих слабостей тоже не откажется. А с наступлением ночи начиналось самое интересное – приходили ряженые.

Сашка с радостью отдал бы все свои игрушки за то, чтобы хоть раз посмотреть на это действо, – настолько красочно дедушка его описывал. Все жители деревни, включая маленьких детей, должны были хоть раз станцевать перед медведем, выказывая тому свое почтение, при этом плясать нужно было обязательно с закрытым лицом. В самый разгар празднества дверь отворялась, и в избу вваливались похожие на медведей ряженые в берестяных личинах и вывернутых наизнанку тулупах. Все тут же расступались, освобождая для них место, и начиналось представление: мужики в масках разыгрывали сюжеты из жизни далеких предков, изображали сцены охоты и рыбной ловли, порой рычали, выли и бегали на четвереньках, подражая зверям. Некоторые из них наряжались духами и исполняли дикие, безумные танцы так искусно, что, по словам дедушки, ему и другим присутствующим казалось, будто это действительно настоящие обитатели иного мира вышли из тайги и решили заглянуть к людям на огонек.

Такие действа устраивались каждую ночь на протяжении всех дней праздника, и только потом, когда медведь, как считалось, наконец удовлетворялся устроенными в его честь торжествами, его мясо можно было варить и есть. Если же сделать это раньше или провести праздник недостаточно хорошо, то зверь обидится и непременно отомстит. И сейчас, глядя на огромные клыки и когти, Сашка прекрасно понимал, почему в те далекие времена дедушкиной юности медведя боялись даже мертвого и почему никто никогда не решился бы нарушить неписаные правила колдовской игры, рискуя навлечь на себя его гнев.

– Сашка, Сашка! Где ты, постреленок?! – вырвал мальчика из раздумий послышавшийся за спиной окрик матери.

– Тут я, мама! – отозвался он и немедленно начал протискиваться назад сквозь толпу. Маму, школьную учительницу, которую дети постарше уважительно называли Антониной Спиридоновной, лучше не злить – она строгая, того и гляди перетянет по заднему месту ивовым прутом. Сашке этого совсем не хотелось.

– Куда опять ускакал без шапки? Чай не июль месяц! – Мать крепко ухватила отпрыска за руку. – Вот простынешь, подхватишь воспаление легких, увезут тебя в райцентр в больницу и будут три раза в день уколы ставить.

– Так не холодно же, – оправдывался тот. Осень и в самом деле выдалась теплой, в прошлом году к этому времени уже давно замерзла речка и лежал снег.

– Я тебе дам не холодно! Быстро домой, завтракать. Я кому оладьи пекла?

При мысли об оладьях Сашка повеселел:

– Иду, иду! Извини, я больше так не буду.

– Не будет он, как же… – усмехнулась Антонина и споро зашагала к избе, таща сына за собой, словно собачонку на веревке. Она всегда ходила быстро, будто не чувствуя усталости, а семилетний Сашка вечно отставал и начинал канючить. Сейчас, впрочем, пройти нужно было не больше пары сотен шагов, Михайловка – деревня маленькая.

– Ма… – потеребил паренек мать за рукав, – мам, а медвежий праздник будет?

– Какой еще праздник? – недовольно передернула плечами женщина. – Что, опять дед свои небылицы рассказывал? Люди раньше были темные, верили во что попало, вот и занимались всякими непотребствами, а сейчас уж двадцатый век на дворе, скоро в космос полетим. Ты же октябренок, сам понимать должен.

Сашка действительно уже был октябренком – приняли недавно, дали значок. Верить в нечистую силу ему никак не полагалось, но как тут не верить, если тайга – вот она, за околицей, бескрайняя, страшная, и чего там только нет. Мама говорит, что всему есть научное объяснение, но когда ночью шебуршит что-то в сенях, постукивает в окно, выходящее в сторону леса, когда слышатся чьи-то легкие шаги на чердаке, то поневоле вспоминаются истории о чертях, домовых и леших, которые шепотом пересказывает друг другу деревенская ребятня, а порой и взрослые. Вот хотя бы деда. Кому же доверять – ему или матери? На этот вопрос у мальчика не было ответа.

Дома Сашку немедленно погнали мыть руки и садиться за стол. Во время завтрака он незаметно припрятал одну оладью, чтобы отнести ее медведю – хотя бы так почтить его. Ну а что, носят же на кладбище разные угощения покойной родне, а медведь – он ведь почти человек, как говорит дедушка. Но после еды мама отправила заниматься домашними делами: прибрать в избе, натаскать воды из колодца, подбросить сена козам и зерна курам. Так что когда мальчику удалось наконец выбраться на улицу с остывшей лепешкой за пазухой, тушу зверя на прежнем месте он уже не обнаружил – ее освежевали, разделали, а мясо хозяйки унесли по домам готовить. Лишь мохнатая шкура осталась висеть на заборе около дома дяди Егора. Возле нее уже никого не было, все интересное осталось позади, и теперь даже детвора разбежалась кто куда. Оглядываясь по сторонам, Сашка подкрался к соседскому забору, и, не придумав ничего лучше, положил свое подношение прямо в сухую траву около шкуры, свисавшей до самой земли с покосившейся дощатой ограды. Хотел было как-то обратится к медведю, поговорить с ним, но никакие слова в голову не приходили, а тут еще раздались за поворотом чьи-то шаги и голоса, и паренек, почему-то испугавшись, опрометью бросился в сторону своей избы, пока никто не застал его за совершением этих суеверных действий, совершенно не приличествующих советскому без пяти минут школьнику.

Спать все домашние улеглись рано – умаялись за день, да и в предыдущую ночь толком не отдохнули, ни свет ни заря разбуженные выстрелами и собачьим лаем. Однако Сашка еще долго ворочался с боку на бок – чувство смутной тревоги никак не покидало его. Что, если старые сказки не врут, и рассерженный дух мертвого медведя действительно бродит где-то поблизости? Вот что-то зашуршало за окном. Может, соседский пес пробежал, а может, и нет. И вот это что за шум? Неужто рычит кто-то? А, нет, это дедушка захрапел. И тут же проскреблось что-то по наружной стене избы, словно когтями провели по бревнам. Деревенский дом всегда полон самых разнообразных звуков, особенно ясно слышимых в ночной тишине, и всегда кажется, что это кто-то ходит, крадется, подбирается незаметно, чтобы схватить тебя и утащить в темноту. Вздрогнув, Сашка натянул на голову одеяло и так и лежал неподвижно, закрыв уши ладонями и боясь пошевелиться, чтобы ненароком не привлечь внимание того, что скрывается в густом непроглядном мраке осенней ночи.

Антонине тоже не спалось: вспомнился вдруг покойный муж Тимофей, Сашкин отец, так и не вернувшийся с войны. Под самый конец, уже в Германии, настигла его шальная пуля. Там, на чужой земле, и похоронили – даже на могилку не прийти, не поплакать. Сашка, родившийся в сорок четвертом, после того как Тимофей, получив ранение и медаль «За отвагу», приезжал домой на побывку, отца даже ни разу не видел. А потом, через три года, простудился и в несколько дней сгорел от лихорадки старший сын, вслед за которым умерла и бабушка, мать Антонины. Женщина очень надеялась, что на этом череда смертей в их семье закончится и можно будет наконец пожить спокойно, вырастить хотя бы младшего, благо и страна начала наконец понемногу восстанавливаться после разрушительной бойни. Сашка рос крепким и здоровым да умен был не по годам, но все же иногда, такими вот тихими бессонными ночами, накатывал на Антонину страх – что, если не справится и не убережет? Один ведь он у нее остался, не считая отца, а тому уже под восемьдесят. Долго ли ему еще? Эх, был бы муж рядом…

Не спал и дед Спиридон – только вроде провалится в неглубокую беспокойную дрему, даже храпеть начнет, как тут же словно что-то вырывает его обратно, не дает по-настоящему сомкнуть глаз. Старик как обычно вспоминал молодость, когда он был лучшим охотником на деревне и в сезон буквально жил в лесу, приходя домой лишь раз в пару недель – приволочь добычу, попариться в бане и уйти обратно. У деда был хороший учитель – тот самый Микит, родом из манси, в избе которого собирались в старые времена на медвежий праздник. Он научил Спиридона не только ходить по звериным тропам и выслеживать добычу, но и договариваться с хозяевами леса, с духами-пупыг, с менквами и мис-хумами, приносить им правильные жертвы в правильное время и замечать посылаемые ими знаки. Вот уже лет сорок как сгинул Микит в тайге. Манси говорили, что его позвала мис-нэ, лесная дева, и он ушел в чащобу, чтобы остаться там с ней навсегда. Может быть, сам стал мис-хумом, лесным человеком, и живет со своей супругой по сей день где-то в глуши, куда никогда не ступает людская нога, а, может, давно уж растащили кости старого охотника лисы да росомахи. Спиридон верил, что когда-нибудь, когда настанет его черед отправляться в Йоли-Пала, страну мертвых, он это узнает.

Утро принесло тревожные вести: все, кто накануне ел медвежатину, внезапно расхворались. Едва ли не половина деревни разом слегла в горячке, как при гриппе, только еще с тошнотой и болями в животе. Некоторые вообще не смогли подняться с постели и начали бредить. Сашка подслушал разговор мамы с перепуганной теткой Агафьей, Степкиной матерью – сама она мясо не ела, а вот сын наворачивал за обе щеки, и ночью ему поплохело, да так, что к утру, по словам Агафьи, он даже перестал ее узнавать, все твердил про каких-то чертей, бормотал что-то невнятное и был горячий, как печка.

В Михайловке не было ни своего врача, ни даже телефона, и нужно было посылать кого-то за помощью в райцентр, а это километров сорок по размытой осенними дождями дороге. Машин тоже не было, так что либо на телеге, либо верхом. Да и кого отправлять – мужиков в деревне раз, два и обчелся, большинство забрала война, а кто пережил ее, те, как один, и слегли сегодня. Остались старики, дети да бабы. Так и вышло, что ехать выпало Антонине – она еще молодая, крепкая, умеет и в седле держаться, и с ружьем обращаться. Без ружья никак нельзя – в лесу волки бродят. Хоть и не зима еще, и не успели они пока оголодать, но мало ли что.

Женщина наскоро собрала нехитрые припасы в дорогу, переоделась в мужскую одежду, чтобы сподручнее было сидеть верхом, потрепала Сашку по рыжей, в отца, шевелюре, поцеловала на прощание и ловко взобралась на гнедую Егорову кобылу.

– Мама, не уезжай! – в который раз захныкал мальчишка. – А вдруг звери? Страшно…

– А это на что? – улыбнулась мать и кивнула на висевшую за плечами двустволку, заряженную крупной картечью. – Скоро вернусь, и соскучиться не успеешь. Давай слушайся дедушку и со двора ни на шаг, понял?

– Понял… – всхлипнул Сашка и утер грязным кулачком выступившие на глазах слезы. Он еще долго смотрел вслед удалявшейся фигуре наездницы, пока та не скрылась за поворотом на соседнюю улицу, а потом медленно побрел в избу. Мама могла и не запрещать выходить, все равно гулять и играть сегодня совершенно не хотелось, и вообще деревня как будто вымерла – все сидели по домам со своими больными. На пороге стоял дедушка. В холодное время года он редко выбирался наружу, только летом иногда ходил на рыбалку, а чаще просто сидел на лавочке у забора и курил трубку.

– Деда, а когда мама вернется? – спросил паренек, тяжело вздохнув.

– Ну-у-у… – пошамкав губами, протянул старик, – раньше завтрашнего вечера не жди, чай, не ближний свет. Да ты не боись, внучек, мамка у тебя боевая. Когда в девках ходила, на охоту с парнями бегала и, веришь или нет, била белке в глаз. Не каждый мужик так сможет. Ух, фулюганкой была, сладу не найти. Как-то пристал к ней один пьяница из соседнего села, так она его коромыслом так огрела, что неделю потом встать не мог. Куда там волкам, не по зубам она им. Ну, чего тут рассусоливать, пошли лучше чай пить.

Остаток дня Сашка просто валялся на кровати и читал книжку про индейцев, а дедушка, затопив печь и нажарив картошки на ужин, слушал радио, по которому как всегда передавали какую-то скучную тягомотину про повышение надоев. Темнело, ходики на стене отсчитывали часы, а с улицы по-прежнему не доносилось ни звука, не считая лая собак и далекого мычания чьей-то коровы. Перед сном деда пришел рассказать сказку – сказки у него были совсем не такие, как в книгах, каждый раз новые и очень интересные, но в этот раз Сашка, не выспавшийся прошлой ночью, провалился в дремоту уже на середине истории про мужика из соседней деревни, заблудившегося в лесу и повстречавшегося с лешим. Старый Спиридон, поправив внуку одеяло, тоже отправился спать.

Сны мальчику снились беспокойные, пугающие. Вот они с мамой идут по лесу солнечным летним днем и собирают грибы, но внезапно погода портится, небо затягивается темными тучами, из которых сыплются крупные хлопья мокрого снега. В кустах неподалеку раздается утробное звериное рычание и треск ломающихся веток – кто-то идет к ним. Сашка кричит: «Мама, мама! Бежим отсюда, там медведь!» Но мама только улыбается, садится верхом на неизвестно откуда взявшуюся лошадь и скрывается в темноте, оставив сына наедине с тем, что рычит в кустах уже совсем близко. И вот показался медведь. Он огромный, идет почему-то на задних лапах, а глаза у него человеческие. Зверь окидывает мальчишку пристальным взглядом, проходит мимо, опускается на четвереньки и устремляется в погоню за уехавшей матерью, а через несколько секунд из чащи раздается истошный женский крик.

Сашка вскинулся, больно ударившись головой о железную спинку кровати. Его била крупная дрожь, в ушах до сих пор стоял полный смертельного ужаса вопль. Паренек хотел было заплакать и позвать дедушку, но почему-то стало стыдно: не маленький ведь уже, скоро в школу пойдет, нечего ему пугаться каких-то там кошмаров, как трехлетке. С мамой все в порядке, она наверняка уже приехала в райцентр, а там много людей, там милиция, и никакой медведь туда не сунется. Переночует и завтра вернется с доктором. Просто плохой глупый сон, надо поскорее его забыть и все.

В этот момент крик раздался снова.

На сей раз это уже точно было не во сне. Кричали где-то за окном, в стороне соседских изб. Резко хлопнул выстрел, и по улице промчалось что-то большое, тяжелое, громко топающее и фыркающее на ходу. Снова кто-то завопил, послышались переполошенные голоса и детский плач, а потом вдруг разом по всей деревне завыли собаки – тоскливо, по-волчьи. Сашка не мог больше сдерживаться и уже собрался было заорать, но его рот внезапно зажала холодная морщинистая рука:

– Тсс, тихо, тихо, малой. Я здесь, не бойся, – прошептал дедушка. – Ты только не кричи, не надо. Не будешь кричать?

Трясущийся мальчик отрицательно помотал головой, и старик убрал руку, присев на край кровати. Сашка тут же испуганно прижался к нему:

– Деда… Что это? Что случилось?

– Не знаю, – мрачно вздохнул тот, – но главное – не шуметь, и никто к нам не полезет. А если полезет, я его ужо угощу свинцом-то.

Выстрелов больше не было слышно, но встревоженные перекрикивания односельчан не утихали. Вскоре кто-то подошел к их дому, светя в окошко керосиновой лампой:

– Спиридон! Эй, Спиридон! Вы как там с внуком, живые? – послышался голос соседки, тети Кати. Дедушка махнул ей в окно и поковылял к двери, набросив на плечи свой поношенный армяк. Сашка сунулся было следом, но старик лишь шикнул на него:

– А ты куда? В избе сиди. Чую я, там не для ребячьих ушей речи.

Подслушать беседу не удалось: говорили слишком тихо. Минут через десять дед вернулся с ружьем, которое принес из сеней:

– Давай спать ложись, а я посторожу. Сейчас уж ничего не будет, все тихо.

– Это был медведь, да? – тихо спросил Сашка. – Ему не устроили праздник, и он пришел? Он нас всех съест теперь?

– Тьфу, скажешь тоже, – отмахнулся дедушка, но голос его заметно дрогнул. – К Селиверстовым волк забрался, порося задрал. Ну, шуганули его.

– А кричал кто?

– Так хряк и визжал, наверное, – старик почему-то отвернулся. – Ладно, не забивай голову, иди спи. Завтра уже мать приедет.

Сашка подумал, что существо, пробежавшее под окнами, было уж точно крупнее волка, а голос кричавшего совершенно не походил на поросячий визг, но промолчал. Все равно дедушка больше ничего не скажет. Лучше и в самом деле попытаться заснуть. Мальчик улегся в кровать, и несмотря на пережитый страх, недосыпание на протяжении вот уже трех ночей вскоре взяло свое.

Спиридон сидел у окна с ружьем на коленях, прислушиваясь к дыханию внука. В который раз он уже порадовался, что в их семье никто проклятое мясо не ел. Самому ему приходилось пробовать медвежатину не раз и не два, никогда ничего плохого от нее не случалось, а уж о таком, чтобы свежей убоиной разом отравилось полдеревни, дед вообще в жизни не слышал. Что-то тут было нечисто… События же этой ночи вообще ни в какие рамки не шли.

Разумеется, не было никакого волка, старик придумал это на ходу, чтобы хоть как-то успокоить перепуганного мальца. Егор Селиверстов, тот, что накануне ходил на медведя на пару с лысым Кузьмой, вчера тоже слег, и ему, пожалуй, пришлось тяжелее всех. Думали уже, что до утра не доживет, а его, видать, ночью-то отпустило, да только не совсем – бесовская хвороба отняла у мужика разум. Зарубил топором жену и сына, а потом попытался вломиться к соседям. Там его встретил дед Евграф, даром что по избе еле ходит, а ружжо руки еще держат. Пальнул он картечью, вроде даже попал, но не убил – убежал душегубец в лес. Вот и караулил теперь Спиридон – вдруг вернется окаянный.

Не шли из головы слова внука о медвежьем празднике: вдруг и вправду обозлился зверь? Но ведь он первый пришел к людям и пришел не с добром. Разрывать могилы – где это видано? Для таких праздник редко устраивали даже в старые времена, напротив, зачастую их всячески ругали, поносили, а иногда и нарочно разбрасывали кости по округе, чтобы медведь-разбойник не мог больше возродиться. А может, это и не медведь вовсе был, а злой пауль-йорут или куль явился в его облике? Или даже сам Куль-Отыр, бог смерти? Вот был бы жив сейчас Микит, он бы точно разобрался, в чем дело. Он и духов видел, и с бубном-койпом камлать умел, даже без панха, священного гриба-мухомора. Не зря родичи называли его няйтом, колдуном по-русски. Эх, плохо Спиридон учился у старого манси, плохо…

* * *

Выбравшись на разбитую лесную дорогу, с обеих сторон окруженную стеной темнохвойного леса, Антонина сперва ехала шагом, но потом, подумав, что осенний день короток, а ночевать на обочине совсем не хочется, крепко обхватила ногами покатые кобыльи бока и пустила лошадь рысью. Упасть она не боялась – держаться в седле умела, пожалуй, получше многих, даром что скакала в юности наперегонки с парнями и неизменно одерживала верх. То замедляясь, чтобы гнедая немного передохнула, то снова увеличивая скорость, женщина провела в пути уже часа три, однако до захолустного городка, который считался административным центром их огромного района, оставалось еще долго. Нужно было спешить.

Похолодало, и хмурое небо всем своим видом напоминало о том, что вот-вот наступит суровая северная зима. Закутанная в шаль и овчинный полушубок наездница поежилась и в который раз пихнула кобылу пятками, понуждая прибавить шагу. Лес безмолвствовал. Тишину нарушал только цокот копыт, завывания ветра в кронах вековых елей да пересвист снегирей. Усталость и монотонное однообразие окружающего пространства брали свое – Антонина начала проваливаться не то чтобы в дрему, но в какое-то мечтательное, отрешенное от действительности состояние. Снова полезли в голову воспоминания о погибшем муже: как они познакомились на танцах в сельском клубе, как первый раз поцеловались, как любили друг друга в стоге свежего сена теплой июльской ночью и как их после этого застигла гроза, промочив до нитки. Как Тимофей ласково обращался к ней с той завораживающей интонацией, с какой умел говорить только он один: Тоня, Тонечка…

– Тонечка!

Антонина вскинулась, резко рванув поводья, от чего лошадь обиженно заржала и встала как вкопанная. Оклик прозвучал, казалось, совсем близко, буквально в двух шагах. Что это? Неужто заснула на ходу? Этого еще не хватало, так и на землю грохнуться недолго.

– Тоня! Любимая! Постой! – раздалось откуда-то справа, из густой заваленной буреломом чащи. Тот самый до боли знакомый голос, низкий, с легкой хрипотцой, вскруживший когда-то голову молодой девчонке, он мог принадлежать лишь одному человеку. Мертвому человеку.

Холодная дрожь пробрала женщину до костей, и, несмотря на то, что в бога она никогда не верила, Антонина вскинула руку и неумело перекрестилась. Хотелось немедленно выслать гнедую в галоп и унестись прочь от проклятого места, однако против своей воли насмерть перепуганная путница оставалась на месте, напряженно вглядываясь в придорожные заросли. И там, в паре десятков метров, наполовину скрывшись за поросшим седым лишайником деревом, действительно кто-то стоял. Страх внезапно сменился злостью – никак пошутить над ней решили, черти окаянные! Наверняка из соседнего села кто-нибудь, из Елового, там те еще архаровцы живут. Антонина сдернула с плеча ружье:

– Эй, ты, крикун! А ну выходи, не то продырявлю тебе пузо-то!

Темная фигура сделала шаг вперед, затем другой, третий. Все та же запомнившаяся в последнюю встречу прихрамывающая походка – муж был ранен в ногу. И даже форма вроде солдатская, знакомый зеленый китель. Нет, не может быть…

– Тонечка! Я это, Тимофей! Не убили меня, вернулся я. К тебе вернулся! – снова воскликнул человек и почти побежал вперед, широко раскинув руки. Правда, черты его так и не удавалось рассмотреть за мохнатыми еловыми лапами, но Антонине этого уже и не требовалось.

– Тимоша, родной! Живой! – закричала женщина на весь лес, резво спрыгнула с почему-то затрясшейся, как осиновый лист, лошади и помчалась навстречу тому, кого похоронила много лет назад, роняя слезы и зацепляясь за торчавшие из земли корни. И только в последний миг перед тем, как заключить давно оплаканного супруга в объятия, она наконец увидела, что на месте его лица была оскаленная медвежья морда.

* * *

Утром резко похолодало, небо затянуло хмурыми тучами, из которых посыпались первые белые хлопья – поначалу робко, а потом все сильнее и сильнее, полностью укрывая собой промерзшую черную землю и остатки сухой травы. Раньше Сашка всегда радовался наступлению зимы, ведь можно было кататься с горки в овраге за деревней, лепить снеговиков и играть с другими ребятами в снежную войнушку: когда одна группа обороняет «крепость» – старый заброшенный сарай деда Кузьмы, – а вторая атакует, обстреливая первую снежками.

Однако сейчас было не до того. Над Михайловкой повисла мрачная тишина, в которой был отчетливо слышен шорох падающего снега, поглощавшего, казалось, все прочие звуки. Дедушка строго-настрого запретил выходить на улицу и сам сидел дома, приглядывая в окошко за внуком, невесело играющим во дворе. Соседи тоже не подавали признаков жизни. Только раз мимо ограды прошла группа из четырех женщин и одного старика – молчаливые, насупленные и с ружьями за плечами. Они показались какими-то чужими, несмотря на то, что всех их Сашка знал. Эх, скорее бы мама вернулась…

Играть в одиночку быстро наскучило, возвращаться в избу тоже не хотелось, и Сашка, обнаружив, что деда куда-то отошел от окна и не смотрит за ним, залез на забор – не гулять, так хоть поглядеть на пустынную улицу, пусть там и не было ничего интересного, кроме все того же снега да пары ворон, клюющих что-то около дома тетки Агафьи. Мальчик заметил, что над некоторыми избами не поднимается дым – неужели их жильцы не мерзнут? Дедушка еще с самого утра печку затопил и теперь время от времени ходил подбрасывать в нее дрова, чтобы прогрелась получше. Нет, сейчас, конечно, еще не январь, тогда-то вообще морозы будут стоять такие, что топить придется три раза в день, но все равно не жарко.

– Привет, – раздалось вдруг откуда-то снизу так неожиданно, что Сашка чуть было не свалился с забора. На улице стоял незнакомый парнишка примерно его возраста, очень тощий и бледный, одетый в серую школьную форму с широким ремнем – первоклассник, наверное. Он слегка улыбался уголками губ, отчего улыбка выходила какой-то грустной, и переминался с ноги на ногу, словно в чем-то провинился и теперь чувствовал себя неуверенно.

– Здравствуй, – чуть помедлив, ответил на приветствие Сашка. – А ты кто?

– Мишка я, – ткнул тот себя пальцем в грудь, как будто показывая, что Мишка – это именно он, а не кто-то другой. – А ты Саня, я помню. Пойдем поиграем?

– Нельзя, – вздохнул Сашка, – дедушка не разрешает со двора уходить. А ты из соседней деревни, да? Из Елового? Или из Янкылмы? Я тут в Михайловке всех знаю, а тебя ни разу не видел.

– Нет, я здешний, – Мишка опустил глаза и ковырнул снег носком ботинка, – и ты меня видел, просто не помнишь, а я помню.

– Ну нет, я бы не забыл, – надулся Сашка, всегда считавший свою память очень хорошей. – Ты врун!

– Я никогда не вру! – в свою очередь обиделся гость. – Сам такой! Я и твою маму знаю, ее Антонина Спиридоновна зовут, и дедушку Спиридона знаю. А папу твоего звали Тимофей. Теперь веришь?

– Верю, верю, – Сашка поспешно закивал, поймав себя на мысли, что обижать таинственного Мишку, несмотря на тщедушный вид пацана, ему почему-то совсем не хочется. Это было как будто дразнить соседского пса Мухтара. Тот был вроде и добрый, но когда глупый Толька однажды в шутку ударил его палкой по спине, кобель не залаял и не завизжал – он просто слегка мотнул головой, щелкнул зубами, и хоть с тех пор прошло уже два года, шрам на полруки у Тольки до сих пор.

– Вот и хорошо, – улыбнулся Мишка, передумав сердиться. – А я вообще много знаю. Почти все! Хочешь, спроси что-нибудь?

– Ну, тогда… – задумался Сашка, – если много знаешь, тогда скажи, что ночью в деревне случилось? И когда мама вернется?

– А сам-то как думаешь? – хмыкнул тот. – Медведь приходил. А дедушка тебя обманул, сказал, что волк. Но он не со зла, просто не хотел, чтобы ты пугался.

– А я и не испугался! Не боюсь я медведя! – мальчишка хотел было топнуть ногой, но вовремя вспомнил, что сидит на заборе, и ограничился ударом кулака по мокрой деревяшке. – А что он хотел? Праздник?

– Праздник он теперь сам себе устроит, – Мишка заговорил тише, непривычно растягивая слова. Голос его стал каким-то невыразительным, монотонным. – Но ты правильно делаешь, что не боишься. Он тебя не тронет, ведь ты один его покормил. А мама придет на пятый день, сегодня не жди.

– До-олго… – расстроился Сашка. Он теперь уже безоговорочно верил всем словам этого странного паренька в легкой школьной рубашке, слишком легкой для такой промозглой погоды.

– Мишка, а тебе не холодно? Вон, бледный весь уже.

– Мне не бывает холодно, – все таким же бесцветным голосом протянул гость. – Так что, хочешь играть?

– Говорю же, дедушка не отпускает, – Сашка махнул рукой. – А может, ты к нам зайдешь? Погреешься в избе заодно.

– А что, можно? – оживился вдруг Мишка. – Приглашаешь?

Не успел мальчик ничего ответить, как позади раздался недовольный крик дедушки:

– Сашка, остолоп! Ну-ка слезай оттуда, доски сырые, шею себе свернешь!

– Да я только поглядеть, – начал оправдываться тот, ужом соскользнув на землю.

– Я тебе погляжу! Вот же непослушный… Ты с кем там разговаривал, кстати? – нахмурился Спиридон.

– С Мишкой, – дернул плечами внук и потупил взгляд. Он знал, что дедушка его не накажет, но все равно чувствовал себя виноватым – залезать на высокий, занозистый забор с то тут, то там торчавшими ржавыми гвоздями было опасно, об этом Сашке говорили не раз и не два.

– С каким еще Мишкой? – не понял старик. – Со Степкиным дедом, что ли? Так он тебе не Мишка, а Михал Иваныч. Ишь, совсем распоясались, мальцы!

– Да нет же, – рассмеялся Сашка и затараторил, – он пацан, как я! Даже похож немного, тоже рыжий. Никогда, правда, его не видел, но он меня знает. И тебя, и маму, и даже папу, всех по именам назвал! Да вон он, за воротами стоит. Можно его в гости пригласить? Ну пожалуйста!

Дедушка вдруг побледнел, губы его мелко затряслись. Стальной хваткой вцепился он в плечо внука, больно сжав его, и поволок за собой:

– А ну в дом, живо!

Не успел Сашка оглянуться, как был усажен на лавку около печи, где и остался, не решаясь даже пошевелиться – настолько напугала его перемена в поведении обычно спокойного и добродушного деда. А тот, оказавшись в избе, первым делом запер на засов дверь, зашторил все окна, а затем, кряхтя, полез по приставной лестнице на чердак и минут десять там копошился. Спустился же он и вовсе в странном виде: в какой-то до невозможности пыльной шубе мехом наружу, с черной тряпкой на лице, а в руках держал глиняную плошку, из которой поднимался густой терпкий дым.

– Деда! – испуганно пискнул было мальчишка, но старик лишь злобно шикнул на него.

– Сиди! И чтоб ни звука!

Бормоча что-то непонятное и размахивая дымящейся посудиной, дедушка начал обходить избу по кругу. Чадящие клубы, горько пахнущие хвоей, быстро заполнили все помещение. В горле запершило, заслезились глаза, но дрожащий Сашка изо всех сил сдерживал рвущийся наружу кашель. Внезапно снаружи в стену что-то ударило, да так, что затрещал весь дом и зазвенели тарелки в шкафу.

– Пошел в песью сраку, екарный бабай твою через коромысло! – не своим голосом зарычал дед. – А не то разрою могилу да кости разбросаю, будешь знать!

Жуткой силы удар раздался снова, только теперь уже с другой стороны, а затем вдруг послышались быстрые легкие шаги прямо по бревнам, как будто кто-то, наплевав на закон земного притяжения, знанием которого хвастались старшие ребята, учившиеся в школе, пробежал вертикально по стене от земли до самой крыши. Тут уж Сашка не выдержал и расплакался, как маленький, во всю глотку, роняя слюни и захлебываясь соплями. От этого крика ему неожиданно полегчало, а потом и вовсе окружающий мир вместе со всеми его страхами стал удаляться куда-то на задний план, уступая место тихой и безмятежной пустоте беспамятства. Лишь однажды сквозь зеленовато-черную пелену проступил образ дедушки уже в нормальной одежде, с привычной улыбкой на лице и кружкой в руке:

– Ну все, все уже, не реви. Ушел он. На-ка вот, выпей.

Паренек послушно сделал несколько больших глотков обжигающего варева и провалился обратно в темноту.

Очнулся Сашка только на следующее утро в своей постели. Вчерашние события вспоминались смутно, будто происходили во сне, а не наяву, и вообще состояние было какое-то непонятное, спутанное, а голова тяжелая, как после высокой температуры. Хотелось выйти на улицу, размяться, подышать свежим воздухом, но дедушка на сей раз не выпустил внука даже во двор:

– Лучше книжку, вон, почитай, грамотный ведь. Вот вырастешь, тоже учителем станешь, как матушка, а может, и прохвессором каким, – потрепал Спиридон мальчишку по лохматой копне рыжих волос и направился к двери. – А я пока баню истоплю, мыться сегодня пойдем.

Баней обычно занималась мама: деду было уже тяжело носить здоровенные ведра с водой от дальнего колодца, находившегося на соседней улице. Имелся, правда, еще и ближний – прямо за домом, в зарослях смородины, но он давно зарос тиной и служил теперь пристанищем лягушкам, выводившим в нем по весне своих головастиков, так что брать оттуда воду желающих не находилось. Ходить париться Сашка всегда любил: можно было брызгаться водой, плескать ею на раскаленную каменку, отчего та шипела, словно огромная кошка, и выпускала целые клубы пара, а еще заглядывать под полок – вдруг удастся увидеть банника или другую нечистую силу, которая, как рассказывали старики, там обитает. Правда, будет это все не раньше вечера, растопка – дело не быстрое.

Читать получалось плохо, буквы прыгали со строчки на строчку, никак не желая складываться в слова. Осилив пару страниц «Робинзона Крузо», мальчик отложил книгу и просто уставился в потолок, по которому медленно ползла невесть откуда взявшаяся поздней осенью муха. Давила тишина. Вот уже второй день деревня не издавала ни звука, будто все люди внезапно собрались и куда-то ушли. Или не ушли, а умерли от той неведомой болезни и лежат теперь мертвые в своих избах так же, как он сейчас, пялясь в потолок невидящими глазами. Приедет мама с доктором, а лечить уже и некого. Если вообще приедет… Нет, нет, конечно, приедет. Надо гнать подальше эти трусливые мысли, ведь деда же сказал, что бояться нечего. Мама справится, ей не впервой. Да и Мишка тоже говорил.

Мишка… Этот бледный пацаненок, умеющий бегать по стенам, конечно, напугал Сашку до полусмерти, точнее, больше напугало поведение деда, который никогда раньше не делал таких странных вещей. Но сам незваный гость ведь никому вреда не причинил, наоборот, звал поиграть, а еще пообещал, что мама придет на пятый день, уже завтра, и Сашка почему-то ему верил. Эх, скорее бы… Надоело уже бояться.

* * *

Спиридон между тем, умаявшись таскать воду, присел немного передохнуть на лавку у ворот. Да, отвык он от такой работы – всего несколько раз сходил, а уже заломило спину, закружилась голова. Ну ничего, в бане попарится и все пройдет. Не это сейчас беспокоило старика: за все время он не увидел и не услышал на улице ни одного человека, и даже вездесущие собаки куда-то пропали. Лишь одиноко мычала в чьем-то хлеву не доеная корова. И печи почти никто не топил – дымили всего одна или две трубы. Надо зайти к соседям, проверить, как они там, может, помощь какая нужна. Хотя чем он сейчас может помочь, ему за внуком бы уследить да самому не свалиться, и то хорошо.

Кряхтя и ругаясь про себя, Спиридон поднялся и поковылял к дому соседки Катерины, что навещала их с Сашкой той первой ночью. Она вроде должна быть здорова, может, хоть расскажет, что приключилось в деревне за эти дни.

Калитка оказалась не заперта и даже более того – слегка приоткрыта, словно приглашая войти. Нехороший знак… Кто в такое время, когда где-то неподалеку бродит сумасшедший с топором, да и вообще происходит что-то непонятное и страшное, стал бы оставлять ворота распахнутыми? Настороженно оглядевшись по сторонам и прислушавшись, но не заметив ничего подозрительного, старик шагнул во двор.

Первое, что бросилось в глаза, – пустая собачья будка. Цепь, на которой сидел раньше молчаливый кудлатый Мухтар, теперь валялась на земле, заканчиваясь разорванным напополам ошейником, а рядом лежала большая обглоданная кость, на которой еще виднелись остатки мяса, видимо, того самого злополучного медведя. Все это было уже припорошено тонким слоем свежевыпавшего снега, на котором не виднелось никаких следов. Значит, по крайней мере, сегодня из дома никто не выходил. Спиридон внезапно вспомнил, что и на улице по дороге к колодцу снежный покров всюду оставался нетронутым, не считая разве что отпечатков его собственных валенок.

Старик хотел было постучать и окликнуть соседку, но что-то удержало его от этих, казалось бы, простых и естественных в подобной ситуации действий. Долгие годы, проведенные в тайге, приучили Спиридона доверять своему чутью, и сейчас это чутье подсказывало, что не стоит шуметь и привлекать к себе внимание. Поэтому он просто осторожно потянул на себя тяжелую дверь избы, уже не удивившись тому, что та тоже оказалась не заперта, недовольно сморщился от ее скрипа, хоть он и был совсем тихим, и стараясь ступать как можно аккуратнее, вошел в темные, негостеприимные сени, словно в логово неизвестного, но очень опасного зверя.

Он сразу же услышал пение – негромкое, монотонное, оно доносилось из жилой части дома, от которой деда сейчас отделяло почти неосвещенное пространство сеней, загроможденных всяким хламом. Голос был сухой, надтреснутый, высокий, но вроде бы мужской. Он явно не принадлежал ни Катерине, ни кому-то из тех односельчан, что могли бы зайти навестить ее, однако казался при этом смутно знакомым, будто бы слышанным когда-то очень давно, но сейчас уже почти забытым. Именно это не до конца оформившееся ощущение узнавания настолько захватило Спиридона, что он мигом забыл и об изначальной цели своего визита, и об ощущении непонятной опасности. Он изо всех сил напряг слух, пытаясь понять, о чем песня – почему-то это казалось очень важным. Получалось плохо, разобрать удалось только одну постоянно повторяющуюся строчку: «Уйкве, санкамлэн, уйкве, кеньсямлэн…» Пели по-мансийски, и мотив тоже был знаком.

Неожиданно накатила волна слабости, поплыли пятна перед глазами, заколотилось изношенное сердце. Да, теперь он вспомнил. Он знал, что однажды это произойдет, ждал этой встречи и страшился ее. Что ж, значит, настало время. Надо собрать последние оставшиеся силы и идти вперед, навстречу неизбежной судьбе. Шаг, другой, третий… Вот и все.

Открывая последнюю внутреннюю дверь, Спиридон уже не сомневался, кого за ней увидит. Так и случилось. Микит сидел за столом и при тусклом свете чадящей керосинки оборачивал разноцветными меховыми лоскутами какую-то деревяшку, напевая себе под нос всеми давно забытую песню из тех, что доводилось когда-то в далекой юности слышать на медвежьем празднике. Он совсем не постарел за прошедшие четыре десятилетия и даже одет был так же, как в тот день, когда ушел на охоту в последний раз. Изменились только глаза. Хоть Спиридон и не помнил уже, какого цвета они были у старого няйта раньше, но был совершенно уверен – точно не такие. У человека таких быть не может.

– Паща олэн, Спиридон-ойка, – не отрываясь от работы, поприветствовал вошедшего бывший наставник.

– Здрав будь, Микит, – медленно проговорил старик, поймав вдруг себя на мысли, что больше не испытывает никакой боязни. – Вот и встретились. Так что… Пора?

– Пора, – кивнул манси. – Вот, видишь, иттырма тебе делаю.

Спиридон тяжело опустился на лавку, достал из-за пазухи свою видавшую виды лиственничную трубку, неспешно набил ее махоркой и закурил. В Михайловке много лет уже не делали иттырма, но в некоторых домах они еще хранились с прежних времен – пыльные, обветшалые, поеденные молью, всем своим видом напоминавшие о неизбежности смерти. Иттырма – это кукла, изображающая умершего человека. В ней поселяется частица его души, а когда тело уносят на кладбище, кукла остается в доме и должна пробыть там столько лет, сколько покойный прожил на земле. У Микита иттырма не было, ведь он просто пропал, и никто не видел его мертвым. А вот у Спиридона, значит, будет…

Оба молчали. Торопиться им было некуда: один готовился покинуть мир людей, а другой уже давно не имел к нему никакого отношения.

– Ну, пора так пора, – наконец нарушил звенящую тишину первый. – Я уж пожил свое, теперь и помереть не грех. А Сашка как же?

– О нем не беспокойся, за ним уж скоро мать придет, – улыбнулся Микит, обнажив кривые желтые зубы размером вдвое больше обычного, и махнул рукой в сторону свисающей до пола цветастой тряпки, отгораживающей дальнюю часть избы. – Иди-ко, приляг лучше, я тебе там по вашему русскому обычаю все приготовил. Отдохнуть тебе надо перед дорогой.

Только после этих слов Спиридон почувствовал, насколько сильно он действительно устал. Веки слипались, пальцы дрожали, непослушные ноги отказывались держать налившееся вдруг свинцовой тяжестью тело, однако старик все же пересилил себя, кое-как поднялся и отодвинул скрывающую невидимое доселе помещение занавеску.

Посреди импровизированной комнаты на нескольких составленных вместе скамьях возвышался массивный, долбленый из цельного куска дерева гроб. Больше ничего не было – все нехитрое убранство Катерининого жилища куда-то исчезло, и только в изголовье стояла небольшая потемневшая от времени икона, перед которой горела единственная свеча. Что было на ней изображено, рассмотреть не удавалось, потому что в полумраке образ терял форму, расплывался и больше всего напоминал силуэт поднявшегося на задние лапы медведя. Гроб был открыт и пуст, и эта его зияющая пустота словно говорила: «Ну что же ты, дед, все стоишь как неродной? Настоялся уже за жизнь, можно и полежать теперь».

– Можно и полежать… – глухо, с трудом ворочая отнимающимся уже языком, пробормотал Спиридон, неловко укладываясь в сочащуюся свежей смолой домовину. Жесткое занозистое дерево показалось мягче пухового одеяла, сами собой сложились руки на груди, закрылись насмотревшиеся всякого непотребства за последние дни глаза, расслабились напряженные мышцы, и вскоре прерывистое, натужное дыхание прокуренных старческих легких окончательно остановилось.

* * *

В ожидании обещанного похода в баню Сашка сам не заметил, как задремал, а когда проснулся, за окном уже стемнело. В избе свет тоже не горел, и только пробивающиеся через окошко отблески луны позволяли разглядеть хоть что-то вокруг. Впрочем, разглядывать было особо нечего, да и не хотелось, если честно. В ночном полумраке призрачные силуэты печи, комода, небрежно брошенного на стул покрывала с кровати и других, в дневное время привычных и по-своему уютных окружающих предметов, становились какими-то чужими, враждебными, словно превращались во что-то другое, не принадлежащее этому миру. Вот, например, старая дедушкина шуба на стене. Как будто это уже и не шуба вовсе, а что-то большое, мохнатое и живое, и оно не висит себе спокойно на крючке, как полагается одежде, а стоит на невидимых ногах, прислонившись плечом к побуревшим от времени бревнам, смотрит на тебя и ждет, когда ты уже выдашь себя, покажешь, что не спишь. Ведь хватать и утаскивать в подполье спящую бесчувственную жертву куда менее интересно, чем полностью осознавшую происходящее, кричащую и умирающую от страха.

Так, но где же дедушка? Тоже лег в постель? Тогда почему не разбудил, не позвал в парилку, да и на ужин, в конце концов? Сашка ничего не ел с самого утра и теперь чувствовал, как пустой живот предательски бурчит. Не считая этого звука да еще тиканья часов, в доме стояла полная тишина. Если бы деда спал, наверняка было бы слышно его храп или хотя бы сопение, но ничего подобного уши мальчика уловить не могли, как бы он их не напрягал. Может быть, ушел мыться, не дожидаясь внука? Так ведь ночью в баню ходить нельзя, банник может задавить. Интересно, сколько сейчас времени? Надо бы встать и посмотреть, однако тогда придется вылезать из-под одеяла и в темноте пробираться к выключателю через всю избу, а тем, кто, вполне возможно, прячется там сейчас и притворяется бытовой утварью, наверняка только этого и нужно.

Стоило только Сашке подумать об этом, как ходики негромко звякнули – должно быть, минутная стрелка достигла своего верхнего положения. Когда-то они издавали настоящий громогласный бой, от которого, если подойти вплотную, аж уши закладывало, но дядя Егор подкрутил в них что-то, и с тех пор звук стал гораздо тише, по крайней мере, домашние перестали просыпаться от него по ночам.

– Раз, два, три… – еле слышным шепотом считал паренек. Девять, десять, одиннадцать, двенадцать. Пробила полночь, а это значило, что наступил пятый день – день, когда должна была приехать мама. Вот только сейчас Сашка не мог порадоваться этой мысли, потому что отчетливо понял – если в такое время дедушки нет дома, значит, случилось что-то нехорошее.

Стук…

Мальчик даже поначалу не понял, что это было. Глухой деревянный удар, тихий, но отчетливо слышимый. Пауза в несколько долгих секунд, наполненных тягучим безмолвием. И снова стук, стук, стук… Кто-то осторожно, словно боясь привлечь лишнее внимание, стучал во входную дверь. Дедушка или мама не стали бы так делать, а вошли бы сразу. Получается, кто-то чужой. Соседи? Тетя Катя? Но почему ночью? А может… Может, это те, из дедовых сказок, что как раз в такое время и приходят за маленькими детьми, которые не слушаются родителей и слишком поздно ложатся спать? Говорят, они не могут войти сами, если им не открыть, но могут обмануть, заморочить, пообещать сладостей и игрушек, притвориться кем-нибудь знакомым, и тогда, сам не задумываясь, выбежишь к ним навстречу, а потом тебя уже больше никто никогда не увидит.

Сашка схватил толстое стеганое одеяло, которое валялось скомканным у стены, и мигом нырнул под него с головой. Нет уж, ничто не заставит его сейчас встать и подойти к двери. Он лучше спрячется, сделается незаметным, закроет глаза, заткнет уши и пролежит так до самого утра, а там, с восходом солнца, незваные гости уйдут, и вернется мама, и дедушка тоже. Не нужно будет больше ничего бояться, и все станет хорошо… Ведь станет же?

Стук раздался вновь, хорошо различимый даже сквозь одеяло, и на сей раз куда более уверенный и настойчивый. А потом постучали в окно, не закрытое ставнями и находящееся в паре шагов от Сашкиной кровати. Только поверни голову и встретишься взглядом с тем, кто стоит там, смотрит черными провалами нечеловеческих глаз и ждет, когда его впустят. Он не костяшками пальцев стучит, а когтем, длинным и желтым, совсем как у мертвого медведя, ухмыляется, обнажая острые иглы хищных зубов, проводит по ним своим синюшным языком. Он прекрасно видит в темноте, видит Сашку, испуганно скорчившегося в своей постели, и знает, что тот тоже знает о нем. А может быть, сказки врут и ему вообще не нужно приглашение в дом, он просто играет, как кошка с мышью, и в любой момент, когда эта игра ему надоест, протянет к добыче свои наполовину паучьи, наполовину медвежьи лапы прямо сквозь стену.

– Сашенька, сынок! – мамин голос прозвучал совсем рядом. – Ты чего испугался? Это же я.

Мальчик вздрогнул и закашлялся, поперхнувшись собственным радостным криком, готовым уже было вырваться из глотки, но сорвавшимся на сдавленный сип. Вернулась, наконец! Или… Или это тот, другой, который за окном? Заманивает…

– Сашка, хватит дрыхнуть, вставай давай! – послышался хриплый дедушкин бас.

– Все самое интересное проспишь, выходи! – А это, похоже, Мишка. Он-то что здесь делает среди ночи?

– Саша, не бойся, ты же большой уже! Пойдем, а то опоздаешь! – Еще один голос, на сей раз незнакомый мужской. И опять стук в стекло, громкий и требовательный.

– Пойдем-пойдем, там уже начинают! Ты же сам посмотреть хотел, трусишка! – снова сказала мама. Нет, это точно она, у того, другого, не получилось бы так хорошо ее изобразить. Наверняка не получилось бы. Скорее всего. А, леший с ним, будь что будет уже…

Собрав в кулак всю свою оставшуюся храбрость, Сашка откинул спасительное одеяло, резко вскочил с кровати, повернулся на пятках в сторону окошка и только тогда открыл глаза. Он вполне уже был готов к тому, чтобы увидеть ощеренную морду с окровавленными клыками, но увидел лишь засыпанный снегом пустой двор. Снаружи никого не было. Зато вновь забарабанили в дверь, и голоса, ставшие вдруг приглушенными и неразборчивыми, как и должно быть, когда говорящие на улице, а ты за толстыми бревенчатыми стенами дома, раздались уже оттуда.

Отступать было поздно. Паренек, стараясь не смотреть в шевелящуюся мглу, опрометью бросился к выходу через просторную залу избы, а затем через совсем уж непроглядно темные сени, чудом не споткнувшись там и не разбив себе голову о высокий порог. Там было хуже всего, потому что пришлось останавливаться, чтобы быстро сорвать со стены полушубок и натянуть валенки, но никто не схватил его, не впился зубами в лодыжку и не потащил за собой. Теперь осталось только отворить дверь, за которой резко стихли всякие звуки сразу же, как только Сашка остановился перед ней в нерешительности. Как знать, кто на самом деле его там ждет? Но оставаться одному в темноте все равно было страшнее, и мальчик дрожащей рукой потянулся к старой проржавевшей щеколде, очень тугой и всегда тяжело отодвигавшейся. Однако на этот раз отодвигать и не понадобилось – дверь была не заперта. Сашка осторожно потянул ее на себя, та поначалу не подалась, и тогда он рванул скособоченную ручку изо всех сил.

Он сразу же увидел их. Небо, очистившееся от туч, устилали тысячи звезд во главе с мертвенно-бледным диском полной луны. На фоне белого снега было почти светло. Четыре неподвижные фигуры стояли посреди двора: одна в маминой одежде, вторая в дедушкиной, третья, маленького роста, в школьной форме, наверное, это Мишка, и четвертая, незнакомая, в солдатском кителе. Лица у всех были закрыты берестяными масками-личинами.

– Ну наконец-то, засоня ты этакий, – проговорила та, что была одета, как мама. – Опять шапку забыл. Ну да ладно, пора уже, идем скорее.

– А… Куда? – пробормотал сбитый с толку пацаненок.

– Как куда? На медвежий праздник, конечно! – весело воскликнул Мишка. – Вся деревня уже собралась, только тебя ждут. Ты – почетный гость. Медведь будет рад тебя видеть.

Словно во сне, Сашка сделал шаг вперед. Мамина фигура подалась навстречу, взяла его за руку – какая же холодная у нее рука, замерзла стоять, наверное, – и они все вместе вышли за ворота.

* * *

Мишка хоть и говорил, что никогда не врет, в этот раз, похоже, несколько преувеличил – далеко не все население Михайловки уже было в сборе. По улицам шло множество людей, все в ту же сторону, куда вели Сашку его спутники. Хлопали двери домов, один за другим выходили соседи, но никого из них мальчик не узнавал: они так же скрывали лица, кто масками, а кто просто обмотанным вокруг головы тряпьем, причем в этих тряпках не всегда были даже прорези для глаз, но тем не менее их обладатели как-то ориентировались в окружающем пространстве. Многие были одеты не по погоде, слишком легко: кто-то в одних ночных рубашках, а один раз мимо проковылял вообще совершенно голый человек, у которого был только кусок облезлой козьей шкуры на лице, наспех примотанной к голове грубыми веревками. Все его тело было покрыто какими-то пятнами и кровоподтеками, а спину пересекали пять свежих сочащихся шрамов, как будто от удара граблями или когтями.

Поначалу паренек подумал, что они пойдут к бывшей Микитовой избе, в которой, по дедушкиным рассказам, устраивали медвежьи празднества в старые времена, однако вскоре вся процессия свернула к околице и через несколько минут оказалась на заснеженном пустыре, что раскинулся между крайними избами и грозно возвышающейся впереди черной стеной тайги. Там уже горели десятки костров, танцующие всполохи пламени которых взлетали, казалось, до самого неба. Вокруг топились люди – много, очень много людей, явно больше, чем жило во всей Михайловке, и к ним постоянно присоединялись новые. Они ничего не делали: большинство из них, подойдя к огню, просто замирали на месте, словно мансийские деревянные истуканы – одного такого Сашка видел как-то раз, когда ездил с матерью за сеном на дальний покос. Лишь некоторые монотонно раскачивались вперед-назад и бубнили себе под нос что-то неразборчивое, время от времени неуклюже подпрыгивая и приплясывая. А в самой середине пустыря, окруженный огненным кольцом, на задних лапах стоял медведь.

Он был огромен – голова взрослого мужчины находилась бы где-то на уровне его живота. Густой темно-бурый мех переливался, отражая отблески огня, и от этого казалось, что зверь сам светится каким-то потусторонним сиянием. Медведь слегка поворачивал голову из стороны в сторону, оглядывая собравшиеся перед ним человеческие фигуры, шумно втягивал ноздрями воздух и периодически издавал низкое утробное ворчание, в котором, как показалось Сашке, можно было разобрать вполне членораздельные слова на каком-то незнакомом языке. А глаза… Глаза у медведя, как в том сне в первую ночь после маминого отъезда, были человеческими и очень знакомыми – именно их мальчик видел каждый день в мутном поцарапанном зеркале, висевшем над умывальником в углу избы. Его, Сашки глаза, только больше в несколько раз.

– Иди, поздоровайся, – медленно проговорил дедушка, слегка подтолкнув внука в спину. С трудом преодолевая ставшее вдруг каким-то плотным и вязким пространство, паренек на негнущихся ногах приблизился почти вплотную к зверю и остановился, снизу вверх глядя на возвышающуюся над ним живую мохнатую гору. Страха он не чувствовал – только напряженность и волнение, от которых мелко дрожали пальцы и ком поднимался к горлу. Как-то его примет косолапый, что будет делать?

Медведь фыркнул, опустился на четыре лапы, наклонил голову и вплотную приблизил морду к лицу мальчика, обдав того горячим смрадным дыханием. Резко пахнуло падалью, как пахло в овраге за деревней прошлым летом, когда там несколько дней пролежала чья-то дохлая овца. Сашка уставился себе под ноги, не решаясь встретиться взглядом с хозяином тайги. Он часто слышал и от дедушки, и от других стариков, что опасному хищнику ни в коем случае нельзя глядеть в глаза, ему это не понравится: он может воспринять это как угрозу и напасть. Но медведь, кажется, придерживался противоположного мнения: он требовательно рыкнул, по-собачьи ткнулся в Сашкину макушку мокрым носом размером с чайное блюдце и сделал шаг назад, словно бы приглашая: «Ну, давай, чего ты ждешь, посмотри на меня». «Посмотри на него!» – разом зашептали за спиной чьи-то незнакомые голоса, и Сашка решил, что лучше будет послушаться.

И в тот же миг мир как будто развернулся на сто восемьдесят градусов – перед мальчиком вместо лохматого исполина на фоне темного леса и горящих костров внезапно оказались маячившие раньше где-то за спиной силуэты деревенских изб, фигуры людей, неподвижно застывшие мама, дедушка и Мишка, а ближе всех стоял он сам, испуганный, дрожащий и очень маленький. Да и вообще все вокруг стало гораздо меньше… Или, наоборот, это он стал больше. Сашка понял, что видит все глазами медведя.

В следующий момент пришло ощущение звериного тела, и разум буквально захлестнула переполнявшая его мощь. Сашка-медведь поднялся на дыбы и взревел так, что задрожала сама земля, а некоторые из тех смешных человечков с закутанными лицами, которые еще недавно представлялись ему большими и сильными взрослыми, даже попадали с ног. Казалось, он теперь может все: одним движением с корнем вырвать самую высокую сосну, допрыгнуть от земли до луны, по бревнышкам раскатать всю их Михайловку, а заодно и соседние села. А уж бояться ему точно некого – это его теперь будут бояться даже самые жуткие ночные чудовища.

Трясущийся побледневший пацаненок, бывший когда-то Сашкой, так и маячил на прежнем месте где-то там, внизу. Неужели это тщедушное тельце и впрямь принадлежало ему? Такое уязвимое, неудивительно, что его обладателя могло напугать все что угодно. Его же только коснись, оно и сломается. Не удержавшись от накатившего любопытства, Сашка дотронулся до него, совсем легонько, лишь слегка задев лапой его голову, но телу этого хватило – оно покачнулось и пластом рухнуло наземь, широко раскинув руки-спички, выгнувшиеся под неестественным углом, а вокруг головы расплылось по снегу большое темное пятно.

Безмолвно стоявшие до этого сельчане вдруг взвыли все разом, словно стая голодных псов, и один за другим начали срывать с себя маски. Но лиц под ними не оказалось – только какие-то бесформенные шевелящиеся клубки плоти и шерсти, которые постепенно вытягивались и превращались в медвежьи морды. Бывшие люди падали на четвереньки, рычали, их руки и ноги становились лапами, на пальцах вытягивались когти, голая кожа клочками покрывалась шерстью, и только глаза не менялись, по-прежнему оставаясь человеческими. Последней обернулась Антонина. Неловко пошатываясь из стороны в сторону, словно не привыкнув еще к новому облику, необычного светлого окраса медведица подошла к распростертому телу своего сына-человека, ненужному больше его прежнему хозяину, ухватила зубами за плечо, закинула на спину и медленно потрусила в сторону леса, а вслед за ней постепенно двинулись и остальные.

Замыкал процессию Сашка-медведь, так и оставшийся самым крупным и сильным из всех. Он знал, куда они идут. Наступила зима, а зимой медведям полагается спать мертвым сном в берлогах, как покойникам в гробах, до самой весны, покуда не разбудят их талые апрельские воды. Сейчас они найдут подходящие места в лесной чаще, а те, кто не найдет, вернутся в деревню и обустроятся в своих бывших избах. Их покой никто не потревожит, Сашка об этом позаботится, ведь он теперь хозяин, главный над всей этой землей, и ему, в отличие от прочих, не до сна. Ему не требуются ни пища, ни отдых. Он так и будет бродить по тайге и присматривать за порядком в ней до тех пор, пока не заскучает и не позволит какому-нибудь охотнику застрелить себя, чтобы снова родиться человеком, а свой облик, свое могущество и свои владения передаст кому-нибудь другому, скорее всего, такому же маленькому ребенку, каким был он сам. Но это будет уже совсем другая история.