Они вернулись в лагерь затемно. Луна ещё не взошла, и долину укрывала плотная, бархатистая тьма — такая, в которой даже волчьи глаза различают лишь силуэты. Но запахи не обманывали: Сольми чувствовала каждого, кто вышел встречать их у границы лагеря. Дед Кан, пахнущий старой кожей и сосновой смолой. Ок Хи с её травами и йодом. Рыжая девочка, от которой пахло детским потом и булочками, которые Сольми испекла утром. Пятьдесят три сердца бились в унисон — тревожно, вопросительно.

— Ты пришла, — сказал дед Кан. Не спросил — констатировал. В его жёлтых глазах мелькнуло что-то влажное. — Я боялся, что ведьма заберёт тебя. Или хуже.

— Она не забрала. — Сольми обвела взглядом лица, смутно различимые в темноте. — И не обидела. Но у меня есть что рассказать. Всем. Прямо сейчас.

Костер разожгли заново — дед Кан поколдовал над трутом, и через минуту пламя лизнуло сухие ветки, выхватив из мрака осунувшиеся лица, блестящие глаза, сжатые губы. Сольми села на бревно, Тэхён — рядом, по правую руку. Мина пристроилась слева — маленькая, незаметная, но с когтями наготове.

— Ведьма поставила защиту, — начала Сольми без предисловий. — Теперь наш лагерь и всё побережье у Пусана в радиусе нескольких километров невидимы для клана Пэк. Они могут ходить в двух шагах от нас и ничего не увидят, не услышат, не почувствуют. Это не навсегда, но надолго. До тех пор, пока я здесь и пока я помню, для чего эта защита нужна.

По толпе прошёл вздох — единый, долгий, как ветер перед грозой. Кто-то заплакал. Кто-то засмеялся. Женщина с ребёнком на руках опустилась на колени и прошептала что-то — молитву или благодарность, Сольми не разобрала.

— Это ещё не всё, — продолжила она. Голос дрогнул, но она заставила себя говорить громче. — Ведьма раскрыла мне секрет. Точнее — секрет моей выпечки.

Она рассказала всё. Про лунный камень, который спал у неё в груди три года и сам подбирал ингредиенты для теста. Про то, что булочки и хлеб, которые она пекла каждый день, обладали настоящей магией — лечили раны, возвращали силы, даже омолаживали. Про то, что мать знала об этом — и передала ей рецепты не просто так, а как оружие.

— Я не воин, — сказала Сольми, глядя в огонь. — У меня нет когтей, достойных битвы. Нет опыта, нет навыков, нет даже смелости. Но я могу печь. И если моя выпечка правда делает вас сильнее — я буду печь каждый день. Столько, сколько потребуется.

Дед Кан поднялся с места — медленно, с хрустом в старых костях. Он подошёл к костру, остановился напротив Сольми и вдруг опустился на одно колено. За ним — остальные. Пятьдесят три волка склонились перед ней в оранжевом свете пламени, и Сольми на мгновение показалось, что она видит эту картину где-то раньше. В детстве. На старых фотографиях отца, когда его стая присягала ему после смерти деда.

— Не надо, — сказала она хрипло. — Я не альфа.

— Ты альфа, — ответил дед Кан, не поднимая головы. — Может быть, не по силе. Но по сердцу — да. А в мире, где клан Пэк сжёг уже столько сердец, другого выбора у нас просто нет.

Сольми не стала спорить. Она почувствовала, как по щеке скатилась слеза — первая за три года, которую она не пыталась скрыть.

— Завтра я начну печь новый хлеб, — сказала она, вытирая лицо рукавом. — Я попробую придумать рецепт, который сможет излечить ваши клейма. Те, что поставил клан Пэк. Я не знаю, получится ли. Но я обещаю — попробую.

— А если не получится? — спросил молодой мужчина с выжженной спиной.

— Значит, я буду пробовать снова. И снова. И снова, пока не получится.

В ту ночь Сольми не спала. Она замесила восемь разных видов теста — с разными травами, в разных пропорциях, в разном порядке. Добавляла фиалку, полынь, зверобой, кору ивы, мёд диких пчёл и щепотки того, что шептала память — мамины наставления, оброненные случайно и забытые нарочно. К утру на камнях у печи выстроился целый ряд булочек, лепёшек, маленьких хлебцев — каждый с пометкой на бумажке: состав, время выпечки, её ощущения в момент замеса.

Она подозвала мужчину с клеймом на спине и передала ему маленькую булку с мёдом и лавандой.

— Съешь, — сказала она.

Мужчина съел. Прошло несколько минут — его дыхание стало глубже, а кожа на спине порозовела.

— Клеймо? — спросил мужчина дрожащим голосом.

Мужчина повернулся, обнажив спину. Клеймо было на месте. Не исчезло. Не побледнело. Даже не изменилось.

Сольми тяжело вздохнула.

— Ничего, — сказал он мягко. — В следующий раз получится.

Сольми кивнула, сжала челюсть и принялась замешивать девятое тесто.

Тэхён наблюдал за ней со стороны. Не мешал. Не советовал. Просто сидел на камне, пил холодный кофе из термоса и ждал. Когда ночь стала особенно чёрной — перед самым рассветом — он подошёл и молча положил руку ей на плечо. Сольми не отстранилась. Она накрыла его ладонь своей, испачканной в муке.

— У тебя получится, — сказал он тихо. — Просто нужно время.

— Времени у нас нет, — ответила она. — Клан Пэк уже в Пусане. Они будут искать. Они найдут. Рано или поздно.

— Поэтому мы не дадим им найти нас ни рано, ни поздно.

Они выехали в Пусан на рассвете. Сольми хотела забрать свои вещи — не многое: старые фотографии, мамину скалку, маленький кинжал, который лежал под половицей. И ещё — ингредиенты. Те самые травы, которые она собирала по ночам, рискуя быть пойманной. Без них её выпечка теряла силу.

Внедорожник Тэхёна бесшумно скользил по пустым утренним улицам. Пусан просыпался — открывались кофейни, фонари гасли, чайки с криками носились над набережной. У дома Сольми они припарковались в переулке, вышли и поднялись по лестнице на второй этаж.

Ключ не понадобился. Дверь была открыта.

Сначала Сольми подумала, что забыла закрыть. За три года страха она никогда не оставляла дверь незапертой — привычка, въевшаяся в кровь. Но вчера… вчера она уехала в спешке, думая о другом. Сердце кольнуло нехорошим предчувствием.

— Стой за мной, — сказал Тэхён, выходя вперёд.

Он толкнул дверь носком ботинка, и она с глухим стуком распахнулась.

Комнату словно перевернули. Диван выпотрошен, подушки разорваны — белые перья летали в воздухе, как снег. Ящики комода выдвинуты, вещи разбросаны, пол усыпан осколками посуды. На стене, где висела единственная фотография родителей — Сольми всегда держала её лицом к стене, чтобы никто не увидел — остался рваный кусок обоев. Фотографию забрали.

— Ищейки, — сказал Тэхён, обнюхав воздух. — Двое. Волки. Не маги. Обыскали всё.

Сольми прошла по комнате, переступая через обломки. Её сердце билось где-то в горле, но она не плакала. Не сейчас. Она подняла уцелевшие вещи: мамину скалку — она лежала под обломками кровати, невредимая, будто её кто-то защитил. Кинжал — Сольми нашла его под половицей, в тайнике, который остался нетронутым. И маленькую коробочку с травами — её кто-то открывал, нюхал, высыпал часть, но не всё. Не хватило времени? Или побрезговали?

— Они искали камень, — сказала она. — Думали, я храню его здесь.

— Нашли что-то важное?

— Только то, что не спрятано. — Сольми сунула скалку, кинжал и коробку в рюкзак. — Фотографию забрали. Теперь у них есть лицо.

— Это ничего не меняет, — Тэхён взял её за руку. — Пошли. Здесь больше нечего делать.

Но Сольми не пошла. Она спустилась вниз — в кафе. И там увидела то, что сломало её окончательно.

Витрина разбита. Стулья перевёрнуты. Кофемашина, на которую она копила три месяца, валяется на полу с вырванными внутренностями. Печь, её любимая печь, в которой она выпекала первый хлеб для новой жизни — расколота. Кто-то бил по ней чем-то тяжёлым, раз за разом, пока чугун не треснул.

А на стене, за стойкой, где висело её маленькое зеркало в ракушечной раме — красовалась надпись. Кровью? Краской? Сольми не стала проверять. Она прочитала и так:

«МЫ НАЙДЁМ ТЕБЯ, СУКА»

Подпись — волчья морда клана Пэк.

Сольми стояла посреди разгромленного кафе и смотрела на пепел своей мечты. Три года она строила этот маленький мир. Три года пряталась, выживала, надеялась, что если быть тихой и незаметной — враги пройдут мимо. Три года она кормила людей хлебом, который делал их счастливее, и думала, что это единственное её предназначение.

А теперь её кафе уничтожено. Её дом — в руинах. Её безопасность — иллюзия.

И внутри неё что-то щёлкнуло.

Сначала она почувствовала жар. Не тот, что от печи — глубокий, внутренний, идущий из самой середины грудной клетки, туда, где три года спал лунный камень. Камень проснулся. Не полностью — но дрогнул, потянулся, задышал в такт её гневу.

Потом Сольми услышала её. Волчицу. Свою волчицу — ту, которую она похоронила в ночь смерти родителей, ту, кто молчала три года, запертая в клетке страха и одиночества. Она завыла. Негромко, глухо, но от этого воя у Тэхёна расширились зрачки, а когти вышли сами собой.

— Сольми, — сказал он осторожно. — Ты…

— Я в порядке, — ответила она. Но её голос изменился. Стал ниже, хриплее, древнее. В нём слышались ноты, которых не было минуту назад. — Нет. Я не в порядке. Я в ярости.

Она подошла к разбитой стене, провела пальцами по надписи. Кровь — чужая, впитавшаяся в краску. Ищейки поранились, когда громили её дом. Глупые, самоуверенные твари.

— Я клянусь, — сказала Сольми громко, обращаясь к пустому залу. К разбитым стульям. К мёртвой печи. К стенам, которые помнили запах свежей выпечки и утреннего счастья. — Я, Хан Сольми, дочь Хан Минхёка и внучка Хан Сухо, альфа южных земель по праву крови и по праву сердца.

Тэхён замер. В воздухе запахло озоном — как перед грозой.

— Клянусь этой разбитой жизнью, этим разгромленным домом, этим осквернённым кафе — я найду каждого, кто причастен к этому погрому. Я найду ищеек, которые ворвались в мою квартиру. Я найду тех, кто отдал приказ. Я найду клан Пэк до последнего волка.

Её глаза начали светиться — янтарным, глубоким светом, которого она никогда не видела у себя, но который помнила по глазам отца перед битвой.

— И я не просто покараю их. Я сделаю так, что их дети будут рассказывать внукам историю о волчице-пекаре, которая поднялась из пепла и сожгла их империю дотла.

Закончив, Сольми закрыла глаза. Её тело трясло — от гнева, от слабости, от непривычной силы, которая текла по венам, обжигая, как расплавленный мёд. Тэхён подошёл и обнял её — молча, крепко, не спрашивая разрешения.

— Ты это слышал? — прошептала она в его плечо.

— Слышал, — ответил он. — И клан Пэк услышит.

Она отстранилась, посмотрела на разбитую печь, на рассыпанные зёрна кофе, на перевёрнутые банки с корицей.

— Я больше никогда не открою это кафе, — сказала она. — Не здесь. Не в этом городе. Не с этим именем.

— Откроешь, — возразил Тэхён. — Но в другом месте. И с другим именем. И с целой армией за спиной.

Она кивнула. Собрала с пола уцелевшие баночки с травами — те, которые ищейки не нашли или не поняли их ценности. Сложила в рюкзак.

— Уходим, — сказала она.

Они вышли на набережную. Солнце уже поднялось, заливая море золотом. Но для Сольми этот рассвет пах не надеждой — а местью. Она села во внедорожник, Тэхён за руль, и они уехали прочь из Пусана — туда, где в горах ждали пятьдесят три волка, её новая стая, её новый дом.

Серебристый кот сидел на крыше кафе и провожал их взглядом. В его золотых глазах отражался огонь — тот самый, который только что зажёгся в груди Сольми. Огонь, который не погаснет, пока не испепелит всех врагов до единого.