Три дня после поцелуя прошли как в тумане. Сольми летала — не буквально, конечно, но внутри неё поселилось что-то тёплое и лёгкое, что поднимало её с постели ещё до рассвета и заставляло улыбаться без причины. Тэхён стал ещё ближе — не только физически, но и как-то иначе, глубже. Они могли молчать часами, просто сидя рядом у костра, и это молчание было громче любых слов.

Но война не ждёт, когда у пекаря случится первая любовь.

На четвёртую ночь после их первого поцелуя Сольми проснулась от того, что воздух в домике стал слишком плотным и было тяжело дышать. Тэхён спал рядом — после того случая он перетащил свою раскладушку вплотную к её, а потом они и вовсе убрали её, чтобы положить матрасы рядом. Дед Кан смотрел на это с укоризной, Мина — с усмешкой, а Сольми просто нравилось засыпать под звук его дыхания.

— Тэхён, — прошептала она, толкая его в плечо. — Тэхён, проснись.

Он открыл глаза мгновенно — волчья привычка, ни секунды на раскачку.

— Что?

— Воздух… он изменился.

Тэхён принюхался. Его лицо вытянулось, а зрачки расширились так, что глаза стали почти чёрными.

— Ищейки. В лагере.

Они вскочили одновременно. Сольми натянула штаны и куртку, Тэхён уже стоял у двери с ножом в руке, который успел схватить со стола.

— Как они прошли защиту? — спросила она, не узнавая свой голос — в нём появилась стальная нотка.

— Не знаю. Но они здесь. Я чую их запах. Трое. Может, четверо.

Они вышли из домика. Лагерь спал — костёр давно погас, только луна светила с неба, белая и равнодушная. Сольми сделала два шага по тропинке — и мир перевернулся.

Тишина. Резкая, ватная, глухая — будто кто-то выключил звук. Сольми обернулась к Тэхёну, хотела позвать его, но не услышала собственного голоса.

Магическая глушилка.

Из темноты выступили фигуры. Четыре силуэта — высокие, широкоплечие, с жёлтыми глазами, горящими в лунном свете. Ищейки клана Пэк. Они двигались бесшумно, как призраки, и в их руках поблёскивали цепи — тонкие, серебряные, с рунами, которые гасили волчью силу.

— Сольми! — крикнул Тэхён, но она не услышала — только увидела, как его губы двигаются.

Он бросился вперёд, но ищейки были быстрее. Один из них — самый крупный, с головой, выбритой наголо — перехватил Тэхёна ударом в корпус. Тэхён устоял, но второй ищейка накинул ему на шею цепь. Серебро зашипело на коже. Тэхён зарычал — глухо, отчаянно, но не смог разорвать оковы.

Сольми побежала к нему. И в ту же секунду почувствовала, как холодные пальцы сжали её запястье. Она дёрнулась, выпустила когти, полоснула воздух — но поймала пустоту. Ищейка оказался за её спиной, и цепь уже обвивала её шею.

Серебро обожгло. Сольми закричала — от боли, от страха, от бешенства. Внутри неё волк рванулся вперёд, ударился о серебряную преграду и откатился назад, ослабевший, оглушённый.

— Сольми! — снова закричал Тэхён. В его голосе было столько боли, что у неё разрывалось сердце.

— Не надо, — прошептала она, но он не мог её услышать. — Не убивайте его, пожалуйста. Я пойду с вами. Только не трогайте его.

Главный ищейка — тот, с бритой головой — посмотрел на неё с ленивым интересом.

— Умная девочка, — сказал он. Голос у него был скрипучим, как несмазанная дверь. — Цепи только на тебя. Твой волк останется жив. Пока.

Тэхён рванулся снова — и получил удар по голове. Он упал на колени, но не потерял сознание. Смотрел на неё горящими глазами, и в этом взгляде было обещание: «Я найду тебя. Клянусь, я найду тебя».

— Тэхён, — прошептала Сольми в последний раз, прежде чем ищейки затянули на её глазах чёрную повязку.

Потом была темнота. И боль. И бесконечная дорога, которую она не могла измерить ни шагами, ни временем. Её несли — или вели? — по лесам, по горам, по асфальту, по лестницам. Запахи сменяли друг друга: сосна, гнилые листья, бензин, сырой бетон, что-то старое и пыльное.

Когда повязку сняли, Сольми ослепла от света — яркого, жёлтого, электрического. Она зажмурилась, потом открыла глаза снова.

Она сидела на полу в комнате без окон. Стены из серого бетона, одна дверь — железная, без ручки с её стороны, и маленькое вентиляционное отверстие под потолком. Пол был ледяным. Цепи всё ещё висели на её шее и запястьях, но теперь они были длиннее — позволяли двигаться, но не давали сил.

— Очнулась, — раздался голос от двери.

Сольми подняла голову.

Он стоял в проёме — невысокий, плотный, с чёрными волосами с проседью, зачёсанными назад, и маленькими, чёрными, как бусины, глазами. На нём был дорогой костюм — тёмно-синий, с иголочки, а на пальце — массивное золотое кольцо с волчьей головой.

Чон Пэк.

Глава клана. Убийца её отца. Человек, который сжёг её мать.

Сольми смотрела на него, и внутри неё поднималась такая волна ненависти, что даже ослабленные цепи зазвенели. Она попыталась выпустить когти — и не смогла. Серебро душило её магию, как удавка душит жертву.

— Не старайся, — сказал Чон Пэк, входя в комнату. За ним стояли двое охранников — молчаливые, одинаковые, как близнецы. — Пока ты в этих цепях, ты просто человек. Слабый, беззащитный человек. Даже хуже. Ты никто.

— Я — дочь Хан Минхёка, — сказала Сольми. Голос не дрогнул. — И я не боюсь тебя.

— Боишься, — Чон Пэк улыбнулся. Улыбка у него была жуткой — не потому что кривая или злая, а потому что совершенно пустая. Как у мёртвого. — Я чую твой страх, девочка. Он пахнет сладко. Как твои булочки, кстати. Ты печь их больше не будешь. Здесь нет муки. Нет дрожжей. Нет печи. Только бетон и я.

— Что тебе нужно? — спросила Сольми, хотя знала ответ.

— Камень, — сказал Чон Пэк просто. — Лунный камень, который твоя мать спрятала. Отдай его добровольно — и я, возможно, отпущу тебя. А может и не отпущу, конечно. Но сделаю вид, что собирался. Это почти одно и то же.

— Я не могу его отдать. Я не знаю как.

— Знаешь. Просто не хочешь.

Он подошёл ближе, наклонился, взял её за подбородок. Пальцы у него были холодными и сухими, как чешуя. Сольми хотела плюнуть ему в лицо, но сдержалась — не сейчас. Пока не время.

— Знаешь, сколько способов я перепробовал, чтобы добыть этот камень? — спросил он, заглядывая ей в глаза. — Я убивал, пытал, жёг, резал, искал в книгах, в снах, в древних гримуарах. Я приносил в жертву волков, людей, детей — да, детей, не смотри на меня так. И ничего. Только ты, девочка. Ты — ключ. А ключи не ломают. Ключи отпирают.

Он отпустил её подбородок, выпрямился и отошёл к двери.

— Будешь жить здесь, — сказал он равнодушно. — Кормить будут раз в день. Воду дадут дважды. Если попытаешься снять цепи — охрана придёт, и твоя следующая еда будет жидкой. Через соломинку.

— Мой клан найдёт меня, — сказала Сольми.

Чон Пэк обернулся. В его чёрных глазах мелькнуло что-то похожее на жалость — или на насмешку.

— Твой клан? Тот жалкий сброд в горах? Они даже не знают, куда идти. Мои маги стёрли все следы. К тому моменту, как они поймут, где ты, ты уже состаришься здесь. А если не состаришься — я найду способ вырезать этот камень из твоей груди. Даже если ты умрёшь. Даже если ты будешь кричать.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Сольми осталась одна.

Она сидела на холодном бетонном полу, обхватив колени руками, и впервые за долгое время позволяла себе плакать. Не от страха. Не от боли. От бессилия.

Она сбежала от клана Пэк три года назад. Она пряталась, меняла имена, города, лица. Она открыла кафе, нашла стаю, полюбила. И в итоге всё равно оказалась здесь — в серой бетонной коробке, с цепями на руках, с серебром на шее, с лунным камнем, который жёг её изнутри.

— Тэхён, — прошептала она в пустоту. — Пожалуйста. Найди меня.

Но эхо ответило только молчанием.

Прошёл день. Или два. Или три — Сольми потеряла счёт времени. В комнате не было окон, свет горел постоянно — жёлтый, утомительный, выедающий глаза. Еду приносили в одно и то же время — рис, суп, иногда кусочек рыбы. Воду — утром и вечером.

Она не ела. Потому что в пище чувствовалось что-то чужое — снотворное, возможно, или ослабляющее волю зелье. Сольми пила только воду и то понемногу, принюхиваясь пытаясь уловить посторонний запах. Проверяя каждый глоток языком.

Её тело слабело. Волк внутри метался, бился о стены серебряной клетки и выл от бессилия. Камень в груди пульсировал — то затихал, то начинал жечь, как уголёк. Сольми клала ладонь на грудь и чувствовала этот жар.

— Я не отдам тебя, — шептала она камню. — Ни за что.

На третий день (кажется, третий — она сбилась со счёта) дверь открылась снова. Вошёл Чон Пэк — не один, с каким-то человеком в длинном чёрном балахоне. Лица человека не было видно — только бледные руки с длинными пальцами, унизанные перстнями.

— Это маг, — сказал Чон Пэк, кивая на своего спутника. — Он попробует извлечь камень без твоей смерти. Не бойся. Если что-то пойдёт не так — я лично перережу тебе горло. Чтобы не мучилась.

Сольми поджала ноги к груди и сжала кулаки. Её когти не выходили, но ногти впивались в ладони до крови.

— Не подходите, — сказала она.

— У тебя нет выбора, — ответил Чон Пэк.

Маг шагнул вперёд. Его руки нависли над Сольми, пальцы зашевелились в воздухе, рисуя невидимые знаки. Сольми почувствовала, как камень внутри неё дёрнулся — сначала слабо, потом сильнее, потом с такой силой, что её выгнуло дугой.

— Не надо, — простонала она. — Пожалуйста…

Маг продолжал. Камень бился под рёбрами, как живой зверь, пытающийся вырваться из клетки. Сольми кричала — от боли, от страха, от того, что внутри неё что-то рвалось, трещало, ломалось.

И вдруг — тишина.

Маг отшатнулся, схватившись за голову. Из его носа потекла кровь.

— Не могу, — прохрипел он. — Камень защищается. Он выбрал её. Без её согласия — никак.

Чон Пэк посмотрел на Сольми. В его глазах не было злости. Было холодное, расчётливое любопытство.

— Значит, будем искать другой способ, — сказал он. — А пока — она остаётся здесь. Кормить дважды в день. Если попытается сбежать — сломать ноги. Но не убивать. Камень цел, пока жива она.

Дверь закрылась. Маг ушёл, унося свою кровавую магию. Сольми осталась лежать на холодном полу, скрючившись, сжимая грудь руками.

— Я жива, — прошептала она. — Я жива. Я не сдалась.

Но внутри неё, в самой глубине, где спал лунный камень, зародилась новая мысль. Холодная, страшная, но необходимая.

Если она не может выбраться отсюда — она должна сделать так, чтобы её нашли.

Она закрыла глаза и начала вспоминать рецепты. Все, какие знала. Составы, пропорции, ингредиенты. И тот самый секрет, о котором говорила ведьма: чем больше любви вкладываешь в тесто, тем сильнее выпечка.

У неё не было теста. Не было муки. Не было печи. Но у неё была любовь. К Тэхёну. К её стае. К жизни, которую у неё пытались отнять.

Сольми встала на колени. Протянула руки вперёд — туда, где, она знала, был север. Где-то там, в горах за Пусаном, ждали пятьдесят три волка. И один из них обещал найти её.

— Я верю в тебя, — прошептала она. — Ты найдёшь меня. Я знаю.

И в этот момент камень в её груди засветился — слабо, едва заметно, но достаточно ярко, чтобы серебряные цепи на миг нагрелись.

Сольми улыбнулась. Впервые за все дни в плену.

— Я здесь, — сказала она. — Иди на мой зов.