Хорста я вызвал из Валье письмом, и он приехал на десятый день, злой с дороги, с обмороженным ухом и с ящиком своего инструмента, который не доверил возчику и держал в ногах всю дорогу.

— Барон, — сказал он, оглядев каменный сарай, который я отвёл под колпачковую на краю Пушечного двора, за земляным валом, подальше от горнов и людей. — Это что, я тут один на всю войну штамповать буду?

— Нет, — сказал я. — Ты будешь учить. Тебе дадут двадцать рук. Через месяц мне нужно не двадцать колпачков в день, а тысячи.

Хорст сел на свой ящик и посмотрел на меня как на человека, который не понимает, о чём просит.

— Колпачок не пушка, барон, — сказал он. — Колпачок мелкий. Его руками жмут, по одному. Медный кружок выбить, завальцевать, насыпать состав, прикрыть. Я набивал руку три года. За месяц двадцать новых рук набьют не тысячи, а себе по пальцу. И это полбеды. Состав. — Он понизил голос, хотя в сарае мы были вдвоём. — Гремучий состав, барон. Вы сами его делаете, по ночам, в одиночку, за толстой дверью. Я видел, что он делает с тем, кто торопится. Двадцать рук, которые торопятся, рядом с гремучим составом — это не колпачки. Это похороны.

Он был прав, и в этом была суть всего дела.

Я знал гремучую ртуть лучше всех в этом мире, потому что я один в этом мире знал, что это такое. Я делал её в Валье сам, в каменной пристройке, по ночам, малыми навесками, и один раз чуть перебрал, и навеска вспыхнула в плошке и сожгла мне тыльную сторону ладони. Это была одна моя ладонь, одна навеска. А мне теперь предстояло поднять её в объёме, которого не делал никто, и поднять руками людей, которые не понимали, с чем работают.

Первую неделю я не давал им трогать состав вовсе. Я разделил работу на части, как разделил ствол. Одни били медные кружки и завальцовывали пустые колпачки — безопасно, скучно, быстро. Другие сушили и мололи готовый состав, который я делал сам, по-прежнему один, ночами, малыми навесками, но теперь не от случая к случаю, а каждую ночь, так что к утру тыльная сторона обеих ладоней у меня была в мелких ожогах, как у Гесса. Третьи — только трое, отобранные Хорстом за спокойные руки, — насыпали состав в колпачки, по чуть-чуть, за отдельной стенкой, и больше одного лотка состава у них на столе не лежало никогда. Если вспыхнет один лоток, погибнут трое и стена, а не весь двор.

Это было медленно. Это было втрое медленнее, чем мечталось королю. Но это не убивало по двадцать человек в неделю, и потому это работало.

Бумажный патрон я придумал не от хорошей жизни, а потому что считал не только колпачки, но и то, что между выстрелами.

Стрелок в поле не сыплет порох из рога на глаз, как охотник. У него нет на это времени, когда на него идёт вал. Я видел в Валье, как Раст и Грит теряют секунды на полке, на отмере, на пыже, и эти секунды на дворе ничего не стоили, а в поле, под валом, стоили жизни. Значит, отмерять надо не в поле, а заранее, в тылу, спокойными руками. Заряд пороха и пулю я велел заворачивать вместе в бумажную трубку, проклеенную, с прикушенным концом: стрелок надкусывает, сыплет порох в ствол, забивает следом бумагу с пулей, ставит колпачок и бьёт. Не отмеряет ничего. Всё отмерено за него, в тылу, девчонками и мальчуганами, которым гремучий состав не доверишь, а бумагу и мерку пороха — вполне.

— Это умно, — признал Хорст, вертя в пальцах первый патрон. — Это правда умно, барон. Один патрон — один выстрел, всё в нём, считай и вози. — Он надкусил пустую трубку, попробовал на зуб бумагу. — Бумага только тонка. Порвётся в кармане, рассыплется — и весь заряд в труху. Надо плотнее и проклеить злее.

— Вот и займись, — сказал я. — Ты лучше меня знаешь проблемы. Найди бумагу и клей.

Но на третьей неделе всё же случилось происшествие.

Один из троих за стенкой, тот, что насыпал состав, был хорош и от этого осмелел. Я после узнал: он стал брать на лоток чуть больше состава, чтобы реже бегать за добавкой, и стал тереть колпачок о край лотка, чтобы состав ложился ровнее. Гремучая ртуть не прощает трения. Лоток вспыхнул весь, разом, с тем коротким злым хлопком, который я помнил по своей плошке, только во много раз больше.

Я был в дальнем конце сарая, у медных кружков, когда за стенкой ударило и сверкнуло сквозь щель в досках. Крик пошёл сразу, высокий, и я бежал к стенке, уже зная, что увижу, и видел не раз такое в памяти другой жизни, на другом заводе, где тоже торопились и тоже платили.

Стена приняла на себя главное. Её я сложил из камня нарочно, и она устояла, и она спасла сарай и двор и склад готовых патронов рядом. Но трое за стенкой приняли всё на себя. Один был мёртв сразу. Второй кричал и держал окровавленные руки перед собой. Третий, дальний, отделался опалённым лицом и тем, что оглох на одно ухо, и был самым везучим человеком на дворе в тот день.

Я делал, что мог, и быстро послал за лекарем.

Гесс пришёл на хлопок. Постоял, посмотрел на чёрную стену, на меня.

— У меня сорок лет двор не горел, — сказал он, как говорил уже. — А с вами, барон, он горит и взрывается. — Но злости в его словах было меньше, чем в первый раз, потому что он знал, что новое ремесло берёт больше, пока его не выучат.

Я не стал оправдываться. Я остановил колпачковую на два дня, не на день. И за эти два дня перебрал процесс заново.

Лоток состава убрал вовсе. Теперь насыпали не из лотка, а из узкого костяного рожка с малым раструбом, в котором состава помещалось на несколько колпачков, не больше, и трения о край быть не могло. Состав я велел делать чуть слабее, разбавляя инертным, мелом, до той грани, за которой он ещё бьёт капсюль, но уже не так зол к трению, — я знал эту грань по памяти, и теперь искал её заново руками, в плошке, ночами. Места за стенкой развёл так, чтобы один человек сидел один, со своим рожком, и сосед его не задевал. Медленнее, но безопаснее.

— Так мы тысячи не дадим к весне, — сказал Хорст вечером, когда мы считали остаток.

— Дадим, — сказал я. — Не быстро одним, а помалу многими. Не геройством троих, которые сожгут себя за неделю, а ремеслом тридцати. Король просил поток, Хорст. Поток — это не когда быстро бежит один ручей. Это когда текут тридцать, а потом соединяются в реку.

Хорст посмотрел на меня и кивнул, и в кивке была та же неохотная правота, что у Гесса.

Оставалось то, чего я не отдавал никому, даже в Валье. Сам состав.

Гремучую ртуть в Валье делал я один, ночами, за толстой дверью, и считал это правильным: меньше рук у злого дела, меньше беды. Но взрыв за стенкой показал мне то, чего я не хотел видеть. Пока состав делаю я один, вся колпачковая, все тридцать рук, все патроны, вся капсюльная линия короны держится на одном человеке, который варит её по ночам и жжёт себе ладони. Если меня завтра убьют на западном поле или в столичном переулке, поток встанет не через месяц, а в ту же ночь, потому что никто, кроме меня, не знает грани, за которой состав ещё бьёт капсюль, но уже не убивает того, кто его трёт.

Это была та же стенка, что Зир у печи. Один человек, без которого встаёт всё.

Я начал учить делать состав двоих. Хорста, потому что у него были руки и трезвая голова, и одного человека от Крейн, тихого старика, который всю жизнь возился с кислотами и солями при Гильдии и не боялся их, потому что понимал. Я учил их не один вечер. Я проводил их через каждый шаг, заставлял повторять вслух, почему здесь нельзя спешить и почему там нельзя греть. Сложного в гремучей ртути мало. Опасного в ней всё.

— Зачем вы нам это отдаёте, барон, — спросил старик на третий вечер, отмывая руки. — Своё. Главное.

— Затем, что главное, которое знает один человек, теряется.

Он посмотрел на меня долго и больше не спрашивал.

Первую военную партию я отправил Грейву на исходе четвёртой недели.

Не тысячу стволов — их ещё не было. Триста готовых стволов из Валье и с Оружейного двора, капсюльных и кремнёвых, патроны к ним, колпачки, на первые три полка, которые Раст уже месяц обучал на северном поле. Обоз ушёл под охраной по коронному тракту, открыто, и я смотрел ему вслед с вала и считал. Триста стволов. Три полка. До весны — ещё семь таких обозов, если ничего не сорвётся. А срывалось всё и всегда.

Письмо от Лора пришло с обозом из Валье, и читать его было одновременно радостью и холодом.

Лор писал коротко, как научился у меня. Валье держало. Бурт с марганцевым резцом гнал стволы потоком, как обещал резец. Серт лил бронзу. Школа учила. Но дальше шло то, от чего я отложил письмо и посмотрел на огонь. Сталь упёрлась в Зира. Тигельная сталь в Валье поднималась жаром Зира, а Зир один, и форсировать его, как форсировали прошлой весной, значило снова уложить его в постель на неделю, а недели у нас не было. Бурт мог ковать вдвое, втрое больше, чем давал ему металл. Резец мог резать вдвое больше, чем ковал Бурт. Вся стальная линия Валье могла дать вдвое, и упиралась в одного выжатого человека у одной печи. И ртуть. Лор писал, что ртути, поднятой из запаса Роста, хватит на капсюли до середины зимы, а дальше снова нужна будет поставка.

Я сидел у огня с письмом Лора и думал.

С одной стороны я гнал поток производства. Поток шёл. Медленно, но шёл. С другой стороны этот поток упирался в две вещи, которых нельзя купить распоряжением короля: в одного мага у одной печи в Валье и в ртуть, которая заканчивалась.

Грейв сказал, что война решится темпом: успею ли я дать его полкам оружие раньше, чем появится брод. Он был прав, как был прав во всём. Но он считал мой темп там, где видел его, — в обозах на тракте, в стволах, в колпачках. А настоящий мой темп держался на двух тонких ниточках за горизонтом, в Валье: на усталом Зире и на пустеющем ртутном ларе. Перетрётся любая из двух, и поток встанет, сколько бы рук я ни обучил в столице.

Я свернул письмо Лора и пододвинул к себе чистый лист. Зиру нужен был второй маг к печи или способ варить сталь без мага. Ртути нужен был новый канал или новая руда. Ни того, ни другого у меня не было. А до весны оставалось не так много недель, как хотелось.