На двенадцатый день обучения Раст положил десять пуль из десяти в мишень на ста шагах. Разброс составил две ладони. Для гладкоствольной аркебузы, стреляющей круглой свинцовой пулей, это было на грани физических возможностей оружия.

— Больше не могу, — сказал Раст.

Он не жаловался. Он констатировал. Стоял у козел, худощавый, тихий, с тёмными глазами, в которых уже не было растерянности первого дня, и говорил правду: потолок достигнут. Не потолок стрелка. Потолок ствола.

— Знаю, — сказал я. — На ста шагах ты выжал из аркебузы всё, что она может дать. Давай двести.

Раст перезарядил. Прицелился в мишень на двухстах шагах. Выстрел. Тим побежал проверять.

— Мимо! — крикнул он.

Второй выстрел. Тим снова побежал.

— Попадание! Нижний край!

Третий. Мимо. Четвёртый. Попадание, верхний угол. Пятый. Мимо.

Два из пяти на двухстах шагах. Для лучшего стрелка в баронстве и, возможно, лучшего стрелка в Аркене. Пуля просто не летела прямо на такой дистанции. Круглый кусок свинца без вращения кувыркался в воздухе, и после ста шагов его траектория становилась делом случая.

Раст опустил аркебузу.

— Оружие лучше меня на ста шагах, — сказал он. — Я лучше оружия на двухстах. Это неправильно.

Я посмотрел на него. Раст не знал, что в кузне, в запертом ящике, лежал ствол, который решал именно эту проблему. Он не знал, что четыре спиральных канавки и коническая пуля превращали двести шагов из предела в начало. Он просто чувствовал несоответствие между тем, что мог стрелок, и тем, что мог ствол.

Правильное чувство. Именно это чувство двигало оружейную мысль на Земле четыреста лет.

— Ты прав, — сказал я. — Оружие должно быть достойно стрелка. Запомни это.

Раст кивнул. Не понял, к чему я это сказал. Поймёт позже.

Вечером я спустился в кузню. Бурт был там, как всегда после ужина: проверял формы, чистил инструменты, готовил материал на завтра. Рутина мастера, без которой утро начиналось бы с потерянного часа.

— Закрой дверь, — сказал я.

Бурт закрыл. Сел на табурет, вытер руки тряпкой. Ждал.

— Пули, — сказал я. — Мне нужна новая партия для нарезного ствола. Двадцать штук. Но с изменениями.

Я положил перед ним лист. Новый профиль: конус чуть длиннее, полость глубже и шире. Юбка тоньше. На первом прототипе полость была слишком мелкой, и юбка расширялась неравномерно: пуля входила в нарезы с перекосом, отсюда боковой увод на трёхстах шагах.

— Полость глубже на треть, — сказал Бурт, рассматривая чертёж. — Стенка юбки тоньше. Она не треснет при выстреле?

— Не должна. Свинец мягкий, он деформируется, а не ломается. Давление газов входит в полость и расширяет юбку равномерно. Чем тоньше стенка, тем равномернее расширение. Но слишком тонкая отрвётся. Нужен баланс.

— Какой именно?

— Не знаю. Поэтому двадцать штук: десять по этому чертежу и десять с промежуточной толщиной, между старой и новой. Отстреляем обе партии, сравним.

Бурт кивнул. Забрал чертёж.

— К утру?

— К утру. И ещё одно. Второй нарезной ствол. Я хочу довести его до серийного образца. Канавки чуть глубже, чем на первом. И шаг другой: не полный оборот за тридцать дюймов, а за двадцать восемь. Чуть быстрее вращение, чуть стабильнее полёт.

— Вы уверены?

— Нет. Поэтому это второй образец, а не серия. Если глубже и быстрее окажется хуже, вернёмся к параметрам первого.

Бурт обдумал.

— Сколько времени на нарезку?

— Завтра с утра начну, пока Лор и его люди на стрельбах с Тимом. Четыре канавки. Если дар позволит, закончу за день.

— А впайка?

— Послезавтра. Сборка на третий день. Испытания на четвёртый.

Четыре дня. Параллельно с учебным курсом, параллельно с литьём, параллельно со всем остальным. Виктор Громов на «Прометее» называл это «разработка в условиях действующего производства». Неудобно, рискованно, но единственный вариант, когда нет роскоши остановить всё и заниматься только экспериментом.

— Бурт.

— Да?

— Раст сегодня сказал, что оружие хуже стрелка. На двухстах шагах.

Бурт хмыкнул.

— Парень прав.

— Парень не знает про нарезку. Пока. Но я начинаю думать, что нарезной ствол нужен не «когда-нибудь для серии», а через неделю. Для Раста.

Бурт посмотрел на меня.

— Вы хотите дать нарезную аркебузу солдату Лора?

— Я хочу дать лучшее оружие лучшему стрелку. Раст попадает десять из десяти на ста шагах из гладкого ствола. Что он сделает из нарезного на трёхстах? На четырёхстах?

— Лор узнает.

— Лор узнает. Я меняю решение. Лор здесь двенадцать дней, и за двенадцать дней я увидел достаточно, чтобы понять: это не просто офицер, выполняющий приказ. Это человек, который думает о будущем войны. Ему можно показать нарезку.

— А Вейну?

— Вейн узнает от Лора. Это неизбежно. Но Вейн тоже на нашей стороне. Пока. Вопрос не в том, показывать ли. Вопрос в том, когда. И ответ: когда у меня будет рабочий образец, который можно продемонстрировать убедительно.

Бурт молча кивнул. Встал, убрал чертёж в карман фартука и пошёл к печи. Через минуту я услышал звук: тихий стук молотка по форме. Бурт делал пули.

Утром тринадцатого дня я заперся в кузне.

Тим повёл солдат на стрельбище. Программа дня: работа в парах на скорость перезарядки, потом перемещение пушечного расчёта по полю. Тим справлялся без меня. За двенадцать дней он вырос из помощника инструктора в самостоятельного наставника: объяснял, показывал, поправлял. Лор это видел и не вмешивался. Мудро.

Ствол лежал на верстаке. Тяжёлый, толстостенный, из той же партии, что и первый экспериментальный. Хорст лил с запасом металла, и это было хорошо: нарезка ослабляла стенку, и дополнительная толщина компенсировала потерю.

Я сел. Закрыл глаза. Активировал дар.

Структура бронзы раскрылась, как раскрывалась каждый раз: медь и олово, кристаллическая решётка, мелкие неровности литья на внутренней поверхности канала. Знакомая картина. Но сегодня задача была другой.

Первая канавка. Глубина на четверть больше, чем на первом образце. Ширина та же. Шаг: полный оборот за двадцать восемь дюймов вместо тридцати. Разница в два дюйма означала, что пуля сделает чуть больше одного полного оборота за время прохождения ствола, и вылетит с более высокой угловой скоростью.

Я начал вести канавку. Дюйм за дюймом. Атом за атомом бронза перемещалась из бороздки в соседние участки стенки, уплотняя их. Спираль закручивалась плавно, следуя расчётному углу.

Двадцать пять минут на первую канавку. Быстрее, чем на первом стволе. Дар запоминал движение, как мышцы запоминали размах молота.

Вторая канавка: двадцать две минуты. Третья: девятнадцать. Между третьей и четвёртой я встал, вышел из кузни, выпил воды, постоял минуту на воздухе. Мана ныла, но не горела. Запас был.

Четвёртая канавка: семнадцать минут.

Я открыл глаза. Поднёс ствол к свету. Четыре спиральных бороздки, равномерно распределённых по окружности. Глубже, чем на первом образце. Шаг чуть круче. Стенки между канавками плотные, уплотнённые перемещённой бронзой.

Дар работал на пределе, но не за пределом. Это было важно. На первом стволе я подходил к грани истощения. Сейчас оставался запас. Не потому что задача стала легче, а потому что я стал сильнее. Или опытнее. Или и то и другое.

— Бурт.

Он подошёл. Посмотрел в канал.

— Глубже, — сказал он. — И круче.

— Заметил?

— Я кузнец. Я вижу металл. Эти канавки режут сильнее.

— Не режут. Закручивают. Пуля вращается быстрее, летит стабильнее. Теория.

— Теория, — повторил Бурт. — А практика завтра?

— Впайка сегодня, если мана позволит. Если нет, завтра утром. Сборка сразу после впайки. Испытания, как только будет готов.

Мана позволила. Три полоски эфирита я впаял за сорок минут, работая медленнее обычного, контролируя каждый атом переходного слоя. После последней вставки голова гудела, как после двенадцати часов за чертежами, но качество было в норме. Я проверил каждую вставку даром: переходный слой ровный, сцепление стабильное.

Бурт собрал аркебузу к вечеру. Ложе от стандартной модели, подогнанное под толстый ствол, кремнёвый замок, шомпол. Аккуратнее, чем первый прототип: Бурт учёл ошибки и подогнал детали плотнее. Замок щёлкал мягко, ложе сидело без люфта.

— Пули? — спросил я.

Бурт поставил на верстак два ряда свинцовых конусов, по десять в каждом. Первый ряд по новому чертежу: длиннее, с глубокой полостью и тонкой юбкой. Второй с промежуточной толщиной.

Я взял пулю из первого ряда. Покрутил в пальцах. Литьё было чище, чем в первой партии: Бурт доработал форму, убрал заусенцы и выровнял стык половинок. Полость глубокая, стенка юбки тонкая, равномерная.

— Хорошая работа, — сказал я.

— Завтра проверим, — ответил Бурт.

Проверили на четырнадцатый день. Раннее утро, до того как Тим увёл солдат на стрельбище.

Я взял Бурта и Олафа. Тима оставил с группой Лора. Мы вышли на дальнее поле через боковую тропу, чтобы не пересекаться со стрельбищем.

Мишени я поставил заранее, ещё до рассвета: на ста, двухстах, трёхстах и четырёхстах шагах. Четыре щита, обтянутые свежей кожей. На каждом углём написан номер.

Олаф стоял в стороне и молчал. Он знал, что сейчас произойдёт. Бурт проверял аркебузу.

Первая серия: десять пуль нового чертежа на двухстах шагах.

Я зарядил. Коническая пуля скользнула в ствол легко, юбка прижалась к стенкам без усилия. Прицел. Выстрел.

Отдача толкнула плечо. Сильнее, чем из первого прототипа: более глубокие нарезы создавали больше сопротивления. Ствол выдержал.

Олаф проверил мишень.

— Центр, — сказал он, вернувшись. — Два пальца левее середины.

Я выстрелил ещё девять раз. Перезаряжал не спеша, фиксируя каждый результат. Олаф ходил к мишени и обратно без жалоб, хотя после шестого раза я заметил, что он начал прихрамывать.

Результат: девять из десяти попаданий. Разброс: ладонь. Одна пуля ушла в нижний край щита, остальные восемь легли в круг размером с кулак в центре.

Кулак на двухстах шагах. Из первого прототипа разброс составлял две ладони. Новая пуля с глубокой полостью работала лучше: юбка расширялась равномернее, входила в нарезы плотнее, и пуля вращалась стабильнее.

Вторая серия: десять пуль промежуточного чертежа на двухстах шагах.

Семь из десяти. Разброс две ладони. Хуже, чем первый вариант. Толстая юбка не расширялась достаточно и не входила в нарезы полностью.

Ответ был ясен. Тонкая юбка, глубокая полость. Первый чертёж.

— Триста, — сказал я.

Олаф перешёл к дальней мишени. Я зарядил пулю первого чертежа.

Десять выстрелов на трёхстах шагах. Восемь попаданий. Разброс: полторы ладони. На первом прототипе было две ладони. Улучшение.

Четыреста шагов.

Я прицелился в последний щит. Четыреста шагов. Дальность, на которой ни один стрелок в этом мире никогда не пытался стрелять. Дальность, на которой боевой маг не мог поставить щит, увидеть цель или почувствовать угрозу.

Выстрел.

Олаф пошёл к мишени. Шёл долго. Четыреста шагов туда, четыреста обратно. Я ждал, сидя на козлах, и считал время. Минуты три.

Олаф вернулся.

— Попадание, — сказал он. — Правый край, но в щите.

Четыреста шагов. Первый выстрел. Попадание.

Я отстрелял ещё девять. Шесть попаданий из десяти. Разброс: три ладони. На четырёхстах шагах мишень размером с торс человека была на пределе возможностей ствола. Ветер, неравномерность пороха, мелкие дефекты пуль, всё складывалось.

Но шесть из десяти. На четырёхстах шагах. Из оружия, которое собрали двое людей в кузнице баронства на восточной окраине королевства.

— Бурт, — сказал я. — Записывай. Вторая модель, первый чертёж пули. Двести шагов: девять из десяти, разброс кулак. Триста: восемь из десяти, разброс полторы ладони. Четыреста: шесть из десяти, разброс три ладони.

Бурт записывал на доске углём. Цифры, которые через полгода станут таблицей стрельбы, а через год войдут в учебник, которого пока не существовало.

Олаф сел на траву рядом с козлами. Посмотрел на мишень на четырёхстах шагах. Маленький прямоугольник на краю поля, едва различимый.

— Четыреста шагов, — сказал он. — Маг не поставит щит на четырёхстах шагах. Маг не увидит стрелка на четырёхстах шагах. Маг умрёт, не узнав, откуда пришла смерть.

— Да, — сказал я.

— Сколько таких стволов нужно?

— Пять. Для начала пять. Для пяти лучших стрелков. Раст первый.

— Раст — солдат Лора.

— Именно.

Олаф посмотрел на меня.

— Вы решили показать Лору.

— Решил. Лор здесь две недели. За две недели я увидел, как он думает, как записывает, как принимает решения. Он не шпион. Он не болтун. И он понимает, что секрет стоит жизни.

— А Вейн?

— Вейн узнает. Это неизбежно. Но Вейн отвечает перед королём, а не перед Мором. Пока королю нужна артиллерия, Вейн на нашей стороне.

— «Пока».

— Все союзы «пока», Олаф. Абсолютной верности не существует. Существует общий интерес. Наш интерес и интерес короны совпадают. Пока совпадают.

Олаф помолчал. Потом встал, отряхнул штаны.

— Когда покажете?

— Сегодня вечером. После ужина. Лору и Расту. Вместе.

Лор пришёл в кабинет после ужина, как я просил. Раст шёл за ним. Тихий, худощавый, с аркебузой на плече, которую я попросил его принести. Бурт уже ждал внутри с нарезной аркебузой, завёрнутой в тряпку.

Я закрыл дверь.

— Капитан. Рядовой. Садитесь.

Они сели. Лор с записной книжкой в руке. Раст на краю скамьи, прямой, настороженный.

— То, что вы увидите, не выходит за пределы этой комнаты. Полковник Вейн узнает от вас, капитан, когда вы вернётесь в Аркенбург. Больше никто.

Лор кивнул. Раст тоже.

Бурт развернул тряпку. Положил нарезную аркебузу на стол. Рядом положил три конические пули.

Лор посмотрел на аркебузу. На первый взгляд, она не отличалась от стандартной. Тот же размер, то же ложе, тот же замок. Ствол чуть толще, но это могло быть особенностью конкретного экземпляра.

Раст смотрел на пули. Он уже увидел разницу.

— Они не круглые, — сказал он.

— Не круглые, — подтвердил я. — Возьмите. Посмотрите.

Раст взял пулю. Покрутил в пальцах. Конус, длиной в два калибра, с тонкой юбкой и глубокой полостью сзади.

— Тяжелее, — сказал он. — И длиннее. Почему?

— Потому что ей нужно вращаться.

Я взял аркебузу, поднёс к свече, повернул дульным срезом к свету.

— Загляните в ствол.

Лор встал, подошёл, посмотрел.

Пауза. Долгая.

— Полоски, — сказал он. — Внутри ствола. Четыре. Идут по спирали.

— Нарезы. Винтовые канавки. При выстреле газы расширяют юбку пули, юбка входит в нарезы, и пуля начинает вращаться вокруг своей оси. Вращение стабилизирует полёт. Пуля из этого ствола летит прямо на четыреста шагов.

Лор оторвался от ствола. Посмотрел на меня.

— Четыреста.

— Четыреста. Я проверял сегодня утром. Шесть попаданий из десяти на четырёхстах шагах. Девять из десяти на двухстах. Восемь на трёхстах. Из стандартной аркебузы лучший стрелок попадает в мишень на двухстах шагах два раза из десяти.

Лор молчал. Я видел, как он обрабатывает информацию. Записная книжка лежала на столе закрытой. Он не записывал. Это было больше, чем можно было уместить в записи.

— Раст, — сказал я. — Сегодня ты сказал, что оружие хуже стрелка. Что на двухстах шагах ты лучше ствола.

— Сказал, барон.

Я положил нарезную аркебузу перед ним.

— Вот ствол, который лучше тебя. На двухстах, на трёхстах, может быть, на четырёхстах. Твоя задача: стать достойным этого ствола.

Раст взял аркебузу. Медленно, обеими руками. Взвесил. Поднёс к свету, как это минуту назад делал Лор. Заглянул в ствол. Увидел канавки.

— Они ровные, — сказал он тихо. — Идеально ровные.

— Их делает мой дар. Каждую канавку вручную, атом за атомом. Один ствол в день, если не считать впайку эфирита. Это не массовое оружие. Это штучное. Для лучших стрелков. Для людей, которые умеют ждать, целиться и не дёргать спуск. Для тебя.

Раст поставил аркебузу на стол. Выпрямился.

— Когда начинаем?

— Завтра. Раннее утро, до общих занятий. Дальнее поле. Ты, я, Бурт, Олаф. Лор, если хотите присутствовать.

— Хочу, — сказал Лор.

Он наконец открыл записную книжку. Записал одно слово. Я не видел какое, но по движению руки можно было угадать: короткое. Может быть, «нарезка». Может быть, «четыреста».

— Барон, — сказал Лор. — Когда я сказал, что вы создали другой способ думать о войне, я не знал и половины.

— Теперь знаете.

— Теперь знаю. — Он закрыл книжку. — Вейну я покажу записи. Но нарезку он увидит, только если вы позволите.

— Я позволю. Когда будет время.

Утро пятнадцатого дня. Дальнее поле.

Раст держал нарезную аркебузу, как держат живое существо: осторожно, внимательно, прислушиваясь. Я стоял рядом и объяснял.

— Зарядка та же. Порох, пыж, пуля. Но пуля другая. Не круглая, а коническая. Она входит в ствол легко, потому что конус уже калибра. При выстреле газы расширяют юбку, и юбка врезается в нарезы. Ты почувствуешь разницу в отдаче: она сильнее, потому что пуля проходит через ствол с большим сопротивлением.

— Понял, — сказал Раст. — Сильнее прижимать к плечу.

— Именно. И не торопиться с прицелом. Ты привык к гладкому стволу, где на ста шагах мушка накрывает всю мишень. Здесь мушка будет означать точку. Куда поставил мушку, туда попадёт пуля. На двухстах шагах это буквально.

Раст зарядил. Коническая пуля скользнула в ствол. Он прижал приклад к плечу, прицелился в мишень на двухстах шагах. Задержал дыхание. Плавно потянул спуск.

Выстрел. Отдача бросила его назад сильнее, чем он ожидал, и он отступил на полшага. Но ствол не дрогнул в момент спуска: руки Раста были созданы для этого оружия.

Олаф пошёл к мишени.

— Центр, — сказал он, вернувшись. — Три пальца левее середины.

Раст не шевельнулся. Стоял с опущенной аркебузой и смотрел на мишень на двухстах шагах. Вчера из гладкого ствола он попадал туда два раза из пяти. Сейчас, с первого выстрела, положил пулю в центр.

— Ещё, — сказал он.

Десять выстрелов на двухстах шагах. Девять попаданий. Разброс: кулак. У меня утром было девять из десяти. Раст повторил мой результат. С первой попытки.

Лор стоял в стороне, с записной книжкой. Он не записывал. Просто стоял и смотрел.

— Триста, — сказал я.

Раст перезарядил. Прицелился в мишень на трёхстах шагах. Мишень на этой дистанции казалась маленькой, и я видел, как Раст прищурился, подстраивая прицел.

Выстрел.

Олаф пошёл к мишени. Вернулся.

— Попадание. Ладонь ниже центра.

Ещё девять выстрелов. Семь попаданий из девяти. Разброс: полторы ладони. Хуже, чем я утром, но Раст стрелял из этого ствола в первый раз. Через неделю практики он будет попадать восемь. Через две, может быть, девять.

— Четыреста, — сказал Раст.

Он не спрашивал разрешения. Он просто перевёл прицел на дальнюю мишень.

Выстрел.

Олаф вздохнул. Пошёл к четырёхсотшаговой мишени. Дорога в один конец занимала полторы минуты. Вернулся через три.

— Мимо.

Раст перезарядил. Второй выстрел. Олаф пошёл снова.

— Попадание. Верхний край.

Третий. Попадание, правый угол. Четвёртый. Мимо. Пятый. Попадание, центр.

Три из пяти на четырёхстах шагах. Первая стрельба из незнакомого оружия. Раст учился прямо сейчас, на каждом выстреле запоминая поведение ствола, учитывая ветер, корректируя прицел.

Я смотрел на него и видел то, что Лор назвал талантом. Не просто меткий глаз и спокойные руки. Способность адаптироваться. Способность учиться быстрее, чем учит инструкция. Некоторые стрелки доходили до этого уровня за месяцы тренировок. Раст дошёл за час.

— Достаточно, — сказал я. — На сегодня.

Раст опустил аркебузу. Посмотрел на неё. Потом на меня.

— Барон. Этот ствол не вернётся в ящик.

Не вопрос. Утверждение.

— Нет, — сказал я. — Не вернётся. С этого дня это твоё оружие.

Раст кивнул. Не улыбнулся. Не поблагодарил. Просто взял нарезную аркебузу на плечо, как солдат берёт личное оружие, и пошёл к тропе.

Лор подождал, пока Раст отойдёт. Потом подошёл ко мне.

— Барон.

— Капитан.

— Четыреста шагов. Три из пяти. В первый день. Через месяц он будет попадать четыре. Через два — пять из пяти на четырёхстах.

— Возможно.

— Не «возможно». Я видел его глаза. Он нашёл своё оружие. — Лор помолчал. — Маг чувствует угрозу на сто пятьдесят шагов. Ставит щит на пятьдесят. Раст убьёт его с четырёхсот, и маг умрёт, думая, что в мире всё спокойно.

— Да.

— Вы понимаете, что это значит для армии?

— Понимаю. Один стрелок с нарезным стволом стоит десятерых с гладкими. Не в линейном бою, а в точечных задачах. Ликвидация магов, ликвидация командиров, ликвидация артиллеристов. Работа на дистанции, где противник не может ответить.

— Вы описываете то, чего не существует в нашей армии.

— Пока не существует. Через год будет существовать. Пять стрелков с нарезными стволами, обученных работать автономно, на дистанции, из укрытия. Каждый способен уничтожить мага до того, как маг поймёт, что он под ударом.

Лор достал записную книжку. Записал. Долго. Несколько строк мелким почерком.

— Вейн должен это увидеть, — сказал он.

— Вейн увидит. Но не сейчас. Сейчас у меня два нарезных ствола. Мне нужно пять. Когда будет пять, когда будут обучены стрелки, когда будут стабильные результаты, тогда можно будет показать Вейну. Не раньше.

— Сколько времени?

— Три ствола. Один в день. Плюс впайка, плюс сборка. Неделя. К концу вашего учебного цикла у меня будет пять нарезных аркебуз. Пять стволов, пять стрелков. Раст, Грит, и трое, которых нужно выбрать.

— Фольк, — сказал Лор.

— Фольк?

— Вы его не видели на стрельбах. Я видел. Он медленный, но точный. Как Раст, только старше и терпеливее. Фольк для нарезного ствола.

Я подумал. Фольк. Стрелок из моих, тот, что стоял на наблюдательном посту. Перезаряжал чисто, стрелял ровно, без блеска, но без ошибок. Лор заметил его за две недели. Хороший глаз.

— Проверим, — сказал я. — Фольк получит пробные стрельбы.

Лор убрал книжку. Мы пошли обратно.

На тропе он сказал:

— Барон. Одна вещь.

— Слушаю.

— Раст. Когда мы вернёмся в Аркенбург, Раст останется солдатом Вейна. Нарезная аркебуза поедет с ним.

— Нет.

Лор остановился.

— Нет?

— Аркебуза остаётся здесь. Ствол делает мой дар, эфирит впаивает мой дар, обслуживание требует моего производства. Раст может уехать с навыками. Оружие остаётся в баронстве. Когда Вейн будет готов принять нарезные аркебузы как часть армейского арсенала, я поставлю их по согласованному каналу. Не раньше.

Лор молчал.

— Капитан, — сказал я. — Я доверяю вам, Вейну и королю. Но нарезной ствол в казармах Аркенбурга — это ствол, который может попасть к людям Мора. Или к Гильдии. Или к любому, кто готов заплатить. Пока нарезка остаётся здесь, я контролирую каждый экземпляр. В тот момент, когда хоть один уедет, я теряю контроль.

— Вы не доверяете армии.

— Я не доверяю системе, в которой один подкупленный интендант может передать ствол Мору. Дело не в людях. Дело в структуре. В вашем гарнизоне сто человек. Любой из них может оказаться вторым Рогером.

Лор обдумал. Не обиделся. Кивнул.

— Логично, — сказал он. — Неприятно, но логично. Раст уедет без ствола.

— Раст уедет с лучшим, что может дать ему армия: навыком, которого нет ни у одного другого солдата в Аркене. И когда я поставлю нарезные аркебузы в армию, Раст будет первым, кто их получит. Это я обещаю.

— Он будет разочарован.

— Он будет мотивирован. Разочарование и мотивация часто выглядят одинаково.

Лор усмехнулся. Коротко, без улыбки в глазах.

— Учту.

Мы вернулись в баронство. У ворот стоял Крис.

— Барон, Март приехал. Говорит, новости с запада.

Я кивнул Лору, и он ушёл к своим людям. Я пошёл в кабинет.

Март сидел за столом. Лицо было серьёзным.

— Функ, — сказал он. — Подтверждение. Мой человек сидел в трактире, когда Функ пришёл в третий раз. Сел за тот же стол. Через десять минут вошёл человек, которого мой трактирщик не знал. Сел за соседний стол. Они не разговаривали. Но когда Функ ушёл, он оставил на столе монету. Медную, ничего особенного. Незнакомец забрал монету через минуту. Не посмотрел на неё, а положил в карман и ушёл. Направление: запад.

— Связной, — сказал я.

— Связной. Монета, скорее всего, метка. Может быть внутри полая: записка, цифры. Или просто сигнал: «есть информация, выходи на контакт». Функ не Нильс. Функ передаточное звено. Нильс тот, кто считает стволы и говорит Функу, что передать.

— Или Функ и есть Нильс, а незнакомец — курьер Мора.

— Возможно. Но маловероятно. Функ шахтёр, он знает объём добычи руды, но не количество стволов. Кто-то ему рассказывает. Кто-то из тех, кто ближе к производству.

Шестнадцать человек. Минус Функ, который оказался связным, а не источником. Значит, источник всё ещё среди оставшихся.

— Что делаем с Функом? — спросил Март.

— Ничего. Пока. Функ полезнее нам на свободе, чем под замком. Через него мы видим канал. Если уберём Функа, канал замолчит, и Нильс найдёт другой путь. Пусть Функ носит свои монеты. Мы будем считать, сколько раз он ходит в трактир и что происходит после. Рано или поздно мы увидим, кто говорит Функу, что передать.

Март кивнул.

— Ещё одно. С западного тракта. Мой человек докладывает: через Серую Броду прошла группа. Двенадцать конных, без знаков, в дорожной одежде. Ехали с юга, ушли на запад. Лошади хорошие, снаряжение армейское, но без эмблем.

— Двенадцать конных без знаков. Наёмники?

— Или разведка. Или передовой отряд. Мой человек не мог следить, они ехали быстро.

— Направление?

— Запад. Мимо Серой Броды, по тракту к Валлену, и дальше.

— К Вальтергейму.

— К Вальтергейму.

Двенадцать конных в дорожной одежде. Армейское снаряжение без эмблем. Едут к Мору. Это могло быть чем угодно: наёмники, которых Мор нанимал для охраны литейной мастерской, или люди из другого герцогства, или разведгруппа, проверяющая маршрут.

Или авангард чего-то большего.

— Март, — сказал я. — Усильте наблюдение на западном тракте. Я хочу знать о каждой группе больше трёх человек, которая движется в сторону Вальтергейма или от него. Каждой.

— Понял.

Март встал и вышел.

Я остался один. За окном темнело. На стрельбище за холмом было тихо: дневные занятия закончились.

Двенадцать конных. Функ с монетой. Нильс, которого мы всё ещё не нашли. Нарезной ствол в руках Раста. Лор, который через тринадцать дней уедет и увезёт знания, которые нельзя будет забрать обратно.

Всё ускорялось. Производство, обучение, разведка, угроза. Каждый день приносил новый ствол, нового стрелка, новый кусок информации. И каждый день приносил новый повод тревожиться.

Я взял перо. Вписал:

«Нарезные стволы: 2 готовых, 3 в работе. Срок: 7 дней.

Стрелки для нарезных: Раст (подтверждён), Грит (кандидат), Фольк (кандидат). Ещё 2 — выбрать.

Лор уезжает через 13 дней. До отъезда: закончить гладкоствольный курс, провести экзамен, передать учебный регламент.

Западный тракт: усиленное наблюдение.

Функ: не трогать. Наблюдать.

Нильс: искать».

Я поставил перо. Посмотрел на график. Строки, даты, задачи. План, который работал, пока работал. Который рухнет, если Мор ударит раньше, чем я закончу.

Но Мор не ударит завтра. И не послезавтра. Его литейная мастерская всё ещё взрывалась, его шпион передавал монеты в трактире, его конные ехали по тракту. Всё это было подготовкой. Подготовка требовала времени.

У Мора было время. У меня тоже. Вопрос был в том, кто распорядится им лучше.

Я погасил свечу и лёг.