Я проснулся до первого удара колокола и ещё некоторое время лежал, слушая двор.

К воротам подвели телегу. Цепь прошла по камню, створка скрипнула, Олаф выругался на кого-то за плохо затянутый ремень. От шахты ответили тремя короткими ударами. Потом заработал молот в малой кузнице.

За мной никто не пришёл.

Я оделся, снял повязку с ладони и согнул пальцы. Кожа на месте ожога оставалась красной, но суставы слушались. Стальную мерку Бурта я положил во внутренний карман. Она была длиной с ладонь, с насечками по краю и тонкой медной риской возле третьего деления.

Во дворе Генц стоял у телеги с открытой ведомостью. В промасленном коробе лежали семь отклонённых замков, слишком длинный винт и деревянный шаблон выборки ложа. Лор диктовал причины, не глядя в мою сторону.

— Номер семнадцать: выступ спускового механизма выше меры на две линии. Передний винт из комплекта номер двадцать один длиннее на две нитки. Ложа номер двадцать четыре: выборка у казённой части мельче образца.

Генц записал и подвинул лист Олафу. Тот приложил печать управляющего.

— Баронская нужна? — спросил возчик.

— Нет, — сказал Лор. — За приёмку отвечаю я. За отправку — Олаф.

Возчик пожал плечами. Ему было всё равно, чьи печати стоят на коробе, пока дорожный лист оплачен.

Я подошёл, когда Генц уже закрыл ведомость.

— Два ружья остаются в арсенале? — спросил я.

— Под замком, — ответил Лор. — Эталонное на стойке. Пока Велль не вернёт исправленный лист, остальное не выдаю.

— Семь замков могли подогнать здесь.

— Могли. Тогда в Аркенбурге сделали бы ещё семь таких же.

Олаф затянул ремень на коробе и дёрнул узел.

— Готово.

Телега ушла к воротам. Никто не предложил мне поставить подпись поверх их подписей.

На шахте Эверт проверил ночную отметку уровня воды, записал её в книгу и повёл людей к северному отводу. Серт вынес из литейной треснувший тигель и разбил его на отдельной плите, чтобы куски не смешались с годной глиной. У арсенала двое молодых солдат заряжали эталонное ружьё вхолостую. Лор заставил одного начать заново, потому что тот положил шомпол на землю.

Я прошёл мимо. Солдат поднял шомпол, вытер его паклей и повторил порядок уже без подсказки.

В кузнице Бурт собирал большую раму. Две стальные стойки доходили мне до плеча. Между ними лежали медные полосы, разделённые на четыре участка, чтобы нагрев одного угла не уводил всю конструкцию. В каждом углу Бурт поставил по прижимному башмаку и вывел винты наружу. Зир проверял фурмы. Горячий поток шёл через угольный короб, холодный можно было пустить в обход.

— Рано пришли, — сказал Бурт.

— Я не за приказом.

— Тогда не мешайте.

На столе лежала его книга. Возле каждого винта стояло число оборотов, возле каждой медной полосы — предел нагрева и время охлаждения. Я не нашёл ни одной пустой строки, которую должен был заполнить сам.

Зир поднял ладони. Пальцы не дрожали.

— Спал до рассвета, — сказал он. — Ел. Голова не болит. Два подхода выдержу. Третьего не будет.

— Его и не должно быть.

— Вы это Бурту скажите. Он поставил запасной уголь.

— Запасной уголь нужен, если первый отсырел, — отозвался Бурт. — Не для третьего подхода.

У стены Крейн проверяла измерительный кристалл. Вместо дорожной одежды на ней был серый рабочий плащ без знаков Совета. Тетрадь Тальса лежала закрытой.

— До полудня не начнём, — сказала она. — Сначала холодная сборка. Потом нагрев пустой рамы без эфирита. Если стойки поведёт, на этом закончим.

— Согласен.

Она посмотрела на меня поверх кристалла.

— Быстро.

— Что?

— Обычно вы спорите хотя бы один раз.

— Сегодня у меня нет второй рамы.

На воротах протрубили один длинный сигнал. Во двор вошёл коронный гонец на взмыленной лошади. За ним вели сменную, почти сухую. Значит, на станциях он не задерживался.

Олаф принял дорожную дощечку, сверил надрезы и позвал меня. Пакет был из Аркенбурга, с личной печатью Теодора. Письмо Теодора было написано на три дня позже письма Вейна, которое я получил накануне.

Я вскрыл конверт у караульного стола.

Король Тарена принял основу договора. Его войска должны были начать отход от Сухого кряжа после первого обмена пленными и оставить прежнюю межу. Требование выдать источник аркенского оружия он снимал. Покупку военных труб через Валлен и Каррен обещал прекратить под проверкой двух коронных представителей. Возмещение потерь уходило в отдельный счёт: Тарен не признал всю сумму, но согласился обсуждать её после отвода.

Вейн оставался на кряже до тех пор, пока разведка не подтвердит движение таренского обоза на запад. Теодор отдельно запретил преследование.

В конце стояло две строки для меня.

«Ваши условия выполнены настолько, насколько их можно выполнить до следующей весны. О дальнейшем сообщит Велль. Не заставляйте меня узнавать остальное из гильдейских слухов».

Олаф дождался, пока я сложу письмо.

— Закончилось?

— Стрелять пока не будут. Если обе стороны не решат снова стать глупее.

— Значит, не закончилось.

— Значит, появился договор.

Я отдал письмо Генцу. Он снял копию для Лора и внёс дату получения. Гонец выпил воды, сменил лошадь и забрал обратный короб с замками. В дорожном листе стояли подписи Олафа и Лора. Моей не было.

К полудню Бурт закончил холодную сборку. Раму поставили в старой каменной кладовой на четыре низкие опоры. Между сталью и полом оставался зазор в два пальца. Если металл поведёт, он не упрётся в плиту и не опрокинет стойку.

Крейн поставила один измерительный кристалл возле рамы, второй вынесла за стену кладовой. Песочные часы тоже разделили: одни стояли внутри, другие на столе у двери. Внутри рамы стоял деревянный макет моего роста. На нём углём отметили плечи, пояс и колени.

Сначала Зир прогнал через фурмы холодный воздух. Бурт приложил к углам нити с маленькими свинцовыми грузами. Ни одна не ушла в сторону. Потом уголь разожгли без эфирита. Медь потемнела, стойки нагрелись, но грузы сохранили положение, а чурка не сдвинулась. Внутренние и наружные часы опустели одновременно. Оба кристалла показывали только ровный местный фон.

Бурт снял нагрев.

— Остывание сорок счётов дольше малого образца, — сказал он.

Генц записал. Он работал у двери и не входил внутрь контура.

— Геометрия держится, — сказал Бурт.

— Второго отклика и не должно быть, — ответила Крейн. — В раме нет эфирита, а Арморн стоит снаружи.

Она не сказала, куда я собирался отправиться. Олаф и Лор стояли в дверях. Бурт с Зиром знали только, что двойное гнездо может выбросить меня в другое место. Этого им хватало.

Когда сталь остыла, Бурт вынес деревянный макет.

Эфирит принесли из арсенала в опечатанной медной коробке. Лор вскрыл её по книге, Крейн взвесила содержимое на малых весах. Большую часть разложили поровну в четыре угловых паза. Малый остаток оставили закрытым.

— Вы говорили, что хватит на один раз, — сказал Олаф.

— На один полный нагрев, — ответила Крейн. — Остаток нужен, чтобы перед запуском выровнять вес в четырёх пазах. Второго полного запуска не будет.

— Понятно.

По его лицу было видно, что понятнее не стало. Он не стал спрашивать снова.

До вечерней стражи оставалось два часа. Я прошёл в арсенал. Эталонное ружьё стояло за решёткой с новым номером на ложе. Рядом висела книга приёмки. Последняя строка была написана рукой Лора.

Я открыл свой стол. В верхнем ящике лежала печать Валье, в нижнем — черновики, которые давно потеряли цену. Печать я отнёс Олафу.

— По грамоте она ваша, пока корона не решит иначе.

Он взял её двумя пальцами.

— Вернёшься, заберёшь.

— Не обещаю.

— Я и не просил обещать.

Олаф убрал печать в поясной кошель. Потом снял со стены ключ от моего стола и положил рядом.

— Комнату не запирать? — спросил он.

— Запирай. Людям спать где-то надо.

— Разумно.

Он протянул руку. Я пожал её. Больше мы ничего не сказали.

Лор ждал у выхода из арсенала.

— Если Велль вернёт другой размер, сначала соберу один замок, — сказал он. — Остальные не трону до пробы.

— Так и надо.

— Если письмо потеряется, пошлю копию через неделю.

— Не раньше. Две одинаковые ведомости в дороге создадут две разные правды.

— Знаю.

Он отступил, освобождая проход.

Бурт затягивал последний башмак, когда я вернулся в кладовую. Я достал мерку и проверил расстояние между стойками. Размер совпал с его записью.

— Возьмёте её? — спросил он.

— Возьму.

— Тогда не потеряйте. Я вторую такую делать не стану.

— Почему?

— Потому что она уже есть.

Зир сидел на скамье и пил воду маленькими глотками. Перед ним стояла миска с солёной кашей.

— После первого горячего подхода я остановлюсь, — сказал он. — Даже если свет будет слабым.

— Остановишься как указано в книге. Остальное решает Крейн.

Он кивнул.

Крейн вывела меня во двор, пока Бурт выравнивал четыре порции эфирита по её весам и закрывал пазы.

— Ещё можно отказаться, — сказала она.

— Можно.

— И?

— Не отказываюсь.

— Что вы ожидаете найти?

За её плечом Лор проверял караул. Олаф спорил с Эвертом о камне для северного отвода. Из кузницы вынесли короб с новым резцом и поставили под навес, а не у моей двери.

— Место, которое помню, — ответил я.

— Людей?

— Если мне повезёт.

Она ждала продолжения. Я не дал.

— Тогда слушайте порядок, — сказала Крейн. — Если второй свет не отделится полностью, вы не входите. Если внутренние часы остановятся, Зир снимает нагрев. Если кристалл треснет, Бурт сбрасывает прижимы и все выходят. Вы ничего не удерживаете даром после моей команды.

— Понял.

— Повторите.

Я повторил каждое условие. Она поправила одно: при трещине в кристалле сначала выйти, потом сбрасывать дальний прижим верёвкой.

Солнце опустилось за крышу кузницы. В кладовой зажгли две лампы, но поставили их снаружи рамы. Я снял перевязь, нож и перстень Валье. На мне остались рубаха, штаны, куртка и сапоги. Стальную мерку я завернул в промасленную ткань и убрал во внутренний карман.

— Оружие? — спросил Лор.

— Здесь нужнее.

Он забрал нож.

Я встал перед рамой. Бурт проверил четыре винта и отошёл к верёвкам дальних прижимов. Зир опустил руки над двумя заслонками. Крейн положила ладонь рядом с измерительным кристаллом, не касаясь его.

— Рабочий нагрев, — сказала она.

Зир пустил воздух через уголь. В углах рамы проступил красный цвет. Медь оставалась темнее стали. Эфирит сначала не изменился, потом по четырём пазам прошёл тусклый белый свет.

Я коснулся нижнего медного перехода даром.

Сталь отозвалась знакомо. Я чувствовал прижимы, нагретую медь, зернистые полоски эфирита. За ними ничего не было.

— Держим двадцать счётов, — сказал Бурт.

Зир не усиливал поток. На пятнадцатом счёте кристалл Крейн посветлел. На девятнадцатом внутри него появилась вторая полоса, тонкая и неровная.

Запах каменной кладовой сменился машинным маслом. Я услышал работу дизельного генератора, затем короткий металлический стук. Под сапогами на миг появился гладкий бетон.

— Второй отклик есть, — сказала Крейн. — Ещё не устойчив.

Зир перевёл часть воздуха в обход. Бурт повернул правый верхний винт на четверть оборота. Белая полоса стала шире.

Кристалл за стеной кладовой не изменился и показывал только местный фон.

— Связан только с внутренним контуром, — сказала Крейн. — Арморн, руку убрать.

Я отпустил дар. Второй свет не исчез.

— Устойчив, — сказала она.

Внутренние песочные часы почти остановились. Наружные продолжали сыпаться.

— Холодный поток готов, — сказал Зир.

Крейн посмотрела на меня.

— Сейчас или никогда.

Олаф стоял у двери, уперев ладонь в косяк. Лор держал книгу. Бурт смотрел не на меня, а на левый нижний прижим. Зир уже побледнел, хотя горячий подход только начался.

— После моего ухода доведите охлаждение до конца. В журнале отмечайте завершение только после того, как рама полностью остынет, — сказал я.

— Иди уже, — ответил Олаф.

Я шагнул внутрь рамы.

Сначала ничего не произошло. Белый свет лежал в эфирите, медь потрескивала от жара. Я видел кладовую между стальными стойками.

Потом каменная стена стала прозрачной. За ней появились бетонный блок, прожектор и оборванный кабель. Изображение дрожало. Бетон полигона оказался на полшага ниже пола кладовой.

— Нижние прижимы на одну восьмую, — сказала Крейн.

Бурт потянул верёвки. Изображение бетонной площадки поднялось до уровня моих сапог.

В груди сдавило. Я не мог вдохнуть. Дар рванулся к четырём углам сразу, хотя я не звал его. Эфирит начал крошиться.

— Холод! — крикнула Крейн.

Зир открыл обходные заслонки. По меди прошёл холодный поток. На мгновение я снова увидел только кладовую.

Потом полигон вернулся. Резче. Белый прожектор бил в глаза, пластиковая лента трепалась на ветру, за бетонным блоком мигал жёлтый фонарь.

Я сделал ещё один шаг.

Боль ударила по всему телу. Не жаром. Меня тянуло в две стороны, и каждая кость отдельно решала, где ей остаться. Я упал на колено, но под ладонью уже был не камень.

Бетон. Мокрый, холодный.

За спиной громко лопнул металл. Свет погас.

Я вдохнул запах дизельного выхлопа и горелого пластика.

Над полигоном шёл дождь.

Некоторое время я стоял на четвереньках. Куртка промокла сразу. В ушах звенело, во рту чувствовалась кровь. Я провёл языком по зубам, потом ощупал грудь и руки. Тело осталось молодым. Тем же, с которым я вошёл в раму.

Дар не отзывался. Я коснулся ладонью стальной пряжки и не почувствовал ничего, кроме холодного металла.

Впереди работал дизельный генератор. От него тянулись чёрные кабели к двум переносным прожекторам. Место взрыва окружала пластиковая лента. За ней стояли служебная машина и белый фургон с открытой задней дверью.

Я находился внутри оцепления.

— Стоять! Руки! Руки покажи!

Человек в светлой жилетке бежал от фургона. Второй поднял фонарь и направил мне в лицо. Я сел на корточки и поднял руки.

— Не стреляйте, — сказал я.

Слова прозвучали хрипло, но по-русски. Я не слышал этого языка вслух много лет.

— Как ты сюда попал?

— Не знаю, как объяснить.

— Лицом вниз!

Я лёг на мокрый бетон. Мне завели руки за спину, быстро обыскали и вытащили из кармана свёрток с меркой.

— Что это?

— Инструмент. Не теряйте.

— Помолчи.

Один из мужчин связал мне запястья за спиной. Потом меня подняли и повели к фургону. На месте, где стояла рама, остался тёмный прямоугольник и несколько крупинок серого порошка. Дождь уже смывал их в трещину.

Внутри фургона горела электрическая лампа. Я смотрел на неё дольше, чем следовало.

— Имя? — спросил мужчина в тёмной куртке.

Я открыл рот и остановился. Лицо, пальцы, возраст не совпадали ни с одним документом Виктора Громова.

— Позовите Колю из испытательной группы.

— Какого Колю?

— Лаборанта у пульта. Николая. Он был здесь при взрыве.

Мужчина перестал писать.

— Откуда знаешь?

— Я вытолкнул его за бетонный блок.

Он посмотрел на человека в жилетке.

— После аварии четвёртые сутки, — сказал тот. — А этот каким-то образом оказался внутри оцепления.

— Четвёртые сутки?

— Сиди тихо.

Меня оставили под охраной. Стяжку заменили наручниками, не тугими. Мерку положили на стол в прозрачный пакет. На пластике выступили капли масла с ткани.

Я ждал около часа. За тонкой стеной говорили по телефону, открывали и закрывали двери. Потом у фургона остановилась машина.

Коля вошёл в сопровождении женщины с папкой. Она представилась следователем, но фамилию произнесла так быстро, что я не разобрал. Левая сторона его лица была заклеена пластырем, рука висела на перевязи. Он выглядел старше, чем в моей последней памяти. Всего на четыре дня, но теперь я видел не мальчишку у пульта, а человека, который уже один раз понял, что должен был погибнуть.

Он посмотрел на меня и не узнал.

Женщина указала ему на складной стул.

— Николай, этот человек попросил позвать вас. Говорит, что был на площадке во время взрыва.

Коля перевёл глаза на мою одежду, сапоги, наручники.

— Я его не знаю.

— Правильно, — сказал я. — Так и должно быть.

Женщина села напротив.

— Назовите себя.

— Виктор Андреевич Громов.

Коля отшатнулся. Не сильно, на полшага.

— Не надо, — сказал он.

— Таймер показал три секунды вместо тридцати. Красный индикатор мигнул один раз. Ты стоял в пяти метрах от смеси и смотрел на пульт, а не на заряд. Я ударил тебя правым плечом и толкнул за левый край бетонного блока.

— Это есть в материалах.

— В материалах нет того, что ты крикнул уже на земле. Ты сказал: «Виктор Андреевич, вы же с больным коленом». Я ответил, чтобы ты заткнулся и лежал.

Коля побледнел.

Женщина быстро записывала.

— Кто вам это рассказал?

Я смотрел только на Колю.

— В первый день на полигоне ты потребовал не называть тебя мальчишкой, потому что у тебя красный диплом. Я сказал, что красный диплом не отменяет инструкцию. На второй неделе ты спрятал треснувший разъём в нижний ящик пульта, чтобы я не увидел до обеда. Я увидел до завтрака.

— Он был не треснувший, — тихо сказал Коля. — Там защёлка не держала.

— Ты так же спорил тогда.

Он сел на складной стул. Повреждённую руку придержал здоровой.

— Виктор Андреевич погиб.

— Да.

— Я видел вспышку.

— Я тоже.

— Тогда кто вы?

Я посмотрел на свои руки. Молодые пальцы, красная кожа у большого сустава, следы угольной пыли под ногтями.

— Я Виктор. Но вернулся в другом теле. До перехода меня звали Арморном ди Валье.

Женщина перестала писать.

— Это шутка?

— Нет.

Коля закрыл глаза и провёл ладонью по пластырю.

— Покажите, что у него было.

Охранник положил пакет с меркой на стол. Коля повертел его, не вскрывая.

— Самодельная.

— Стальная, — сказал я. — Медная риска впаяна у третьего деления. Бурт сделал её для проверки переходного слоя.

— Кто такой Бурт?

— Кузнец.

— Где?

— Далеко.

Коля посмотрел на женщину.

— Мне нужно поговорить с ним без записи.

— Это невозможно.

— Тогда хотя бы вызовите врача. У него губы синие.

Только после этих слов я заметил, как меня трясёт. Не от холода одного. Переход забрал больше сил, чем большой тигель. Я упёрся локтями в колени, чтобы не свалиться со скамьи.

Женщина вышла за врачом. Охранник остался у двери.

Коля наклонился ближе.

— Я не понимаю.

— Я тоже не всё понимаю.

— Это действительно вы?

— На твоей первой объяснительной была кофейная клякса в правом верхнем углу. Ты хотел переписать лист. Я не разрешил, потому что время записи совпадало с журналом пульта. Потом ты месяц пил чай.

Он коротко засмеялся и сразу поморщился от боли.

— Никому этого не рассказывал.

— Я знаю.

— Где вы были?

— Не сейчас. Сначала мне нужен врач. Потом помоги доказать, кто я. Без тебя меня запишут неизвестным.

— С этим будет сложно.

— Я заметил.

Коля посмотрел на дверь, затем на пакет с меркой.

— Я поеду с вами в больницу.

— Тебе самому надо лежать.

— Уже лежал. Хватит.

Врач вошёл с термометром, серым одеялом и пластиковым чемоданчиком. За ним вернулась женщина с папкой.

— Имя для карты, — сказала она.

Коля ждал.

Я ещё раз посмотрел на мерку. Медная риска была видна сквозь прозрачный пакет.

— Виктор Андреевич Громов, — сказал я.

— Год рождения?

Я назвал год. Женщина посмотрела на моё лицо и задержала перо.

— Запишите со слов, — сказал Коля. — Дальше разберёмся.

Она подняла брови, но записала.

Коля придвинул стул ближе. Когда врач разрезал мокрый рукав и начал мерить давление, он не ушёл.

Конец четвёртого тома