Утро началось не с выстрела, а с мокрой бумаги.

Вейн принёс её в кожаном чехле, зажатом под локтем. Чехол промок снаружи, но внутри письмо уцелело. На столе в палатке Грейва уже лежали вчерашние листы: приказ маршала, моя техническая записка, короткая приписка для Крейн и копия для Велля. Свеча коптила. Над воском стоял кислый запах, смешанный с дымом от сырого плаща.

— Второй лист с коронного склада, — сказал Вейн. — Не из столицы. Переписали требование Дайна для всех постов. Если барон Арморн окажется в пределах коронной дороги, его просят прибыть к комиссии.

Грейв взял лист, посмотрел на печать и отложил.

— Просят?

— Формула такая.

— Значит, ещё не приказывают.

Я вытер пальцы о край рукава. Спал я меньше трёх часов, и чернила на бумаге расплывались перед глазами, если смотреть слишком долго. Хотелось не писать, а ехать. Войти во двор, проверить замок на двери колпачковой, поставить Хорста за стол, заставить Гесса открыть книгу приёмки и самому пройти каждый ящик с медью, ртутью и колпачками.

Я знал, что так нельзя. Знал раньше, чем Грейв успел сказать.

— Я остаюсь, — произнёс я.

Грейв кивнул.

— Хорошо. Теперь напиши так, чтобы они обошлись без тебя.

Вейн разложил чистые листы. Перо у него ходило быстро, без красоты, зато ровно. Я диктовал медленнее обычного. Заставлял себя не лезть в лишнее, не объяснять всё сразу, не превращать письмо в учебник.

Веллю: не пускать людей Дайна к пороховому погребу без королевской печати и свидетеля от казны. Считать не слова, а предметы: сколько ртути, сколько готовых медных чашечек, сколько испорченных, сколько сухих досок, сколько глины у вала. Гессу: пушечное крыло держать закрытым, но не останавливать лафеты и ремонт. Гильдейским писцам ничего не показывать в одиночку. Хорста вернуть к работе только при двух свидетелях и под запись, без огня рядом с сушильным столом.

Крейн я диктовал короче.

— Пусть ищет не нарушение, а того, кто пустил слух о горшке раньше моего письма.

Вейн поднял глаза.

— Так и писать?

— Мягче. Но смысл такой.

Грейв усмехнулся одними губами.

— Не мягче. Она поймёт.

Для Лора лист вышел самым трудным. Я несколько раз останавливался. Валье сейчас было дальше столицы, хотя по карте выходило иначе. Перед глазами вставал двор, шахта, лицо Олафа, Бурт у станка, Зир с рукой, которую нельзя снова доводить до дрожи.

— Стальные стволы без медного слоя и эфирита не выдавать никому, — сказал я наконец. — Даже если придёт бумага с коронной просьбой. Пусть считает их трубами. Хорошими, дорогими, но трубами.

— Обучение впайке? — спросил Вейн.

Перо застыло над листом.

Я посмотрел на свои пальцы. Под ногтями ещё сидела серая грязь от батарейного колеса. Тонкая работа с эфиритом не передавалась письмом. Там надо было видеть металл, тепло, границу дара, медь между сталью и вставкой. Один неверный нажим, и ствол потом даст трещину там, где человек будет держать лицо рядом с казёнником.

— Не сейчас, — сказал я. — Я не знаю, кого учить. И как быстро. Пусть Лор держит Бурта на стволах, Серта на бронзе, Олафа на дворе. Зира не трогать без крайнего приказа.

— Записал.

Снаружи ударили в подвесную доску. Один раз, потом ещё два. Не тревога. Сбор у правой батареи.

Грейв поднялся первым.

— Письма подождут пять минут.

Правое колесо вчерашней пушки за ночь просело глубже. Промоина разошлась под ободом, глина на дне блестела, как варёная печень. Старый заряжающий сидел на ящике с перевязанным плечом и ругался шёпотом. Рядом топтались люди третьего ряда: без ружей, с верёвками, лопатами и мокрыми досками на плечах.

Я шагнул к лафету, но Грейв остановил меня рукой.

— Смотри.

Вейн уже стоял у колышка и спорил с рыжим сотником. Не громко. Сотник хотел тянуть пушку назад, на сухое. Вейн ткнул палкой в землю левее колеса.

— Назад нельзя. Сектор потеряем. Подкладку сюда, вторую под задний брус. Верёвку через ось, не за спицу. Кто за спицу возьмётся, тому палец прищемит.

— Ты писарь, — буркнул сотник.

— А ты вчера видел, как колесо ушло. Делай.

Крис стоял чуть выше по склону с двумя людьми и смотрел на реку. Виг проверял низину за батареей, где вчера перетаскивали раненого. Раст и Брен держались у своих чехлов, но стволы не открывали. Грит, вернувшийся к капсюлю после ртутной партии, сидел на корточках рядом с ящиком и пересчитывал колпачки так, будто считал зубы.

— Цели нет, — сказал Раст, не оборачиваясь.

— И выстрела нет, — ответил Грейв.

На другом берегу шевельнулся дым. Низкий, рваный, без движения вперёд. Проверка. Или приманка.

Люди у пушки закончили подкладку. Рыжий сотник сам залез в грязь по щиколотку, поставил плечо под брус и выругался, когда верёвка пошла рывком. Лафет поднялся на ладонь. Доска хрустнула, но выдержала. Старый заряжающий перестал шептать ругань и показал здоровой рукой, куда класть второй клин.

Я поймал себя на том, что сжал кулак. Бесполезно. Никто не ждал моей команды.

Пушка вернулась на линию через четверть часа. Без выстрела, без дара, без чудес. Вейн записал время, место промоины и сколько людей ушло с третьего ряда. Грейв велел добавить правило: после дождя проверять колёса и землю под задним брусом.

— Теперь письма, — сказал он.

Неля вывели ближе к полудню. Не к столу и не к батарее, а в яму между двумя телегами, где его можно было слышать и нельзя было увидеть с реки. Крис держал пленного за локоть. У Неля распухла губа, но били его не здесь. Он смотрел не на Грейва, а на грязные доски, которые люди уносили от пушки.

— Ваш мастер учит вас искать одного человека, — сказал я. — Барона, пушкаря, стрелка с длинным стволом. А у нас всё взаимозаменяемо.

Нель молчал.

— Имя мастера вспомнил?

Пленный усмехнулся плохо. Губа снова треснула.

— Он имён не любит.

— Метки любит.

Нель дёрнул плечом. Крис не усилил хватку, только переставил ногу, закрывая ему разворот.

— Про горшок ты откуда знал? — спросил Грейв.

— Люди говорят.

— Люди не знают, что было у батареи, если там не стояли.

Нель поднял глаза. Ненадолго.

— Значит, стояли.

Крис тихо выдохнул носом. Виг, сидевший на ободе запасного колеса, потянулся к ремню, но руку не поднял. Грейв посмотрел на него, и этого хватило.

— Уведите, — сказал маршал. — Кормить. Воды дать. Руки держать связанными спереди, но не калечить.

Когда пленного увели, я вернулся к письмам. На последнем листе написал сам, медленно, крупнее обычного. Не приказ. Просьбу к людям, которым уже приходилось делать работу без меня.

Хорсту — не спорить с печатями, но считать всё, что вынесли из колпачковой. Гессу — не давать мастеровых по одному. Веллю — держать казённую книгу открытой на нужной странице. Крейн — смотреть, кто первым попросит не документы, а образец колпачка.

Вейн посыпал листы песком и стряхнул лишнее в коробку.

— Два курьера? — спросил он.

— Три, — сказал Грейв. — Один на коронный склад. Один запасной дорогой к Крейн. Один в Валье.

— Людей мало.

— Поэтому три.

Печати ставили на ящике из-под сухих патронов. Воск ложился криво, потому что ветер лез под навес и гасил фитиль. Я прижал свой малый знак к последнему письму, подержал лишнюю секунду и убрал в мешок с песком, чтобы не обжечь пальцы.

К вечеру на реке не было движений. Таренцы не полезли к мельнице и не дали новой щитовой стенки. Только дым на том берегу менял место, как человек, который ходит за кустами и ждёт, где на него посмотрят.

Грейв приказал не смотреть всем сразу.

В лагере сушили доски, проверяли клинья, переписывали ящики, меняли караул у пленного. Три сотни будущих стрелков снова гоняли смену рядов: первый держит ствол, второй заряжает, третий подаёт и забирает. Полуфабрикаты из коронного двора шли в руки только для сухого порядка. Боевой выстрел оставался за проверенными стволами.

Я прошёл вдоль строя и ни разу не поправил замок сам. Один раз хотел. Молодой солдат неверно взял шомпол, пальцы поставил так, что при спешке мог сорвать кожу. Рядом второй номер ударил его по запястью и показал правильно.

— Кто учил? — спросил я.

— Грит, господин барон.

Грит сделал вид, что не слышит.

Ночью первый курьер ушёл к складу. Второй двинулся через резервный пост. Третий, в Валье, взял сухой хлеб, две сменные лошади до ближайшей станции и письмо, где не было ни одного слова о победе.

Колпачковая в столице всё ещё стояла под чужой печатью. Хорст всё ещё был отстранён. Дайн всё ещё держал ход.

Я лёг не раздеваясь. Перед сном услышал, как у правой батареи старый заряжающий ругает молодого за плохо закрытый ящик. Значит, плечо у старика болело меньше. Или ругаться он мог при любой боли.

Это тоже было частью порядка.