Крис принёс трофеи после рассвета, когда мокрый снег уже перестал липнуть к плащам и лёг серой крупой по краю стола. Стол был не штабной. Штабной Грейв не дал пачкать. Писарь снял с разбитой повозки боковой борт, положил его на два ящика, и Крис разложил на нём чужую верёвку, костяную бирку, свинцовую бусину, обломок полоза и три мокрых клока кожи со щита.

Раненого подносчика унесли к лекарской телеге ещё ночью. Крис сказал, что парень выживет, если не начнёт дёргаться и если лекарь не полезет к болту грязными руками. Рыжий сотник после этого перестал спорить о третьем ряде. Он стоял у входа в палатку, держал свою дощечку под мышкой и смотрел на трофеи так, как смотрят на чужой капкан, в который уже попал свой человек.

Грейв пришёл не позавтракав. Вейн за ним, Сольд чуть позже. Сольд плохо спал. Под глазами у него были тёмные полосы, пальцы мёрзли даже в перчатках. Он взял костяную бирку, поднёс к лицу и положил назад.

— Дара нет, — сказал он. — Ни на верёвке, ни на щите. Обычная работа.

— Хорошая обычная работа, — сказал я.

Крис провёл ножом между узлами. Верёвка была из льна с конским волосом, тугая, пропитанная жиром. Мокрая, она не разбухла комом и не вытянулась. Узлы сидели ровно. Не по шагу солдата. По мерке, которую можно повторить в мастерской.

Я приложил к ней нашу рейку с делениями. Вейн сразу наклонился ближе.

— Между вторым и третьим меньше, — сказал он.

— Не меньше. Там узел двойной. Счётный. Кто держит верёвку, пальцами понимает, где сотня, где полторы, где две.

Грейв взял свинцовую бусину. Она была не круглая. С одной стороны её сплющили и процарапали короткую риску. Если бросить в грязь, риска ложилась вверх, и человек с шестом видел, как повернулась мерка.

— Солдат так не делает, — сказал Грейв.

— Солдату некогда, — ответил Крис. — Он делает, как быстрее.

Я взял обломок полоза. Дерево было вязкое, не свежее, но сухое внутри. Сверху его обмазали жиром и глиной, чтобы дерево не набирало воду. В отверстии под ось стояла тонкая бронзовая втулка. Не литая грубо, а подогнанная. Пуля Раста разбила край, но втулка держалась.

— Вот это хуже верёвки, — сказал я.

Рыжий сотник нахмурился.

— Почему? Верёвкой они мерят. Полоз мы ломаем.

— Потому что следующий полоз они сделают толще здесь, — я ткнул пальцем рядом с разбитым местом, — а легче здесь. И щит пойдёт дальше. Они проверяли.

Вейн записал. Грейв посмотрел на его дощечку.

— Не пиши длинно. Сотник длинное не читает.

Вейн зачеркнул две строки и написал заново.

Снаружи ударил топор. Потом ещё один. Люди рубили колья для ближних отметок. После вчерашнего Грейв приказал ставить не только высокие вешки, но и низкие, если сверху будет дым, стрелок всё равно должен знать, где сто пятьдесят. Плохо видешь — не стреляй. Видишь колышек — жди команды.

Крис поднял костяную бирку. На ней были насечки: четыре короткие, одна длинная, две поперёк края.

— Не буквы, — сказал он. — Метка партии или места.

— Или человека, — сказал я.

Грейв поднял голову.

— Человека?

— У нас Бурт ставит знак на резце, если меняет скос. Серт метит формы, чтобы не спутать сплав. Гесс на Оружейном дворе метит тележки с углём. Хороший мастер оставляет порядок там, где другой видит хлам.

Сольд потёр виски.

— Вы хотите сказать, у них свой Арморн?

— Нет. Арморн им не нужен. Нужен человек, который умеет считать поле и заставлять солдат таскать то, что они считают глупостью.

Грейв коротко хмыкнул.

— Чужой Вейн.

Вейн не улыбнулся.

— Хуже. Я приказываю по чужому правилу, когда уже понял. Этот сделал правило сам.

До полудня враг не шевелился. Костры на том берегу дымили ровно, лошади стояли выше воды, пехоту держали за ивняком. Мы меняли площадку для левой пушки. Колёса за ночь ушли в глину на полладони, и расчёт ругался так, что даже старые обозники слушали с уважением.

Первым заметил Фольк. Он стоял у третьей сотни и заставлял молодого стрелка десятый раз чистить полку кремнёвого замка сухой тряпкой.

— По воде идёт, — сказал он.

Я вышел из-под навеса. По реке, ниже старой мельницы, плыл пучок хвороста. Не прямо. Его тащило к нашему берегу, потом возвращало к середине. Над хворостом торчал короткий шест с тряпкой. Тряпка была чёрная от смолы, но не горела. Ниже шеста вода подёргивалась, как от тонкой лески.

Рыжий сотник уже поднял руку.

— Стрелкам приготовиться.

— Опустить, — сказал Вейн.

Сотник сжал зубы, но повторил приказ. Первый ряд опустил стволы. Второй замер с патронами в руках. Третий остался на колене.

Раст лёг у бугра сам, без команды. Грит рядом подал ему сошку. Брен открыл коробку, увидел мой взгляд и закрыл обратно.

— Не люди, — сказал Раст.

— Не люди, — подтвердил я.

Сольд стоял рядом, плечи у него дрожали от холода. От ивняка на том берегу потянулась низкая дымная полоса, тонкая, как плохо выжатая тряпка. Её держали у самой воды, не пуская кверху.

— За ивняком есть маг. Он держит край дыма. Не пускает его на нас.

— Значит, смотрит, — сказал Грейв.

Пучок хвороста ткнулся в мелководье и остановился. Вода вокруг него пошла кругами. Из-под хвороста вытянулась тонкая верёвка, почти серая на воде. На другом берегу её кто-то держал и отпускал по пальцу. Мерили течение. Или хотели, чтобы мы подумали про течение.

— Пушкой? — спросил Грейв.

— Нет.

Он не стал спорить. Только повернул голову к батарее и показал ладонью вниз. Расчёт убрал фитиль под колпак.

Крис уже выбрал троих. Не самых крепких, а тех, кто не суетился. Один нёс щит из тележной доски, второй — длинный багор, третий — моток нашей верёвки. Они пошли не прямо к воде, а вдоль канавы, пригнувшись. Вейн послал за ними десяток человек с сумками и копьями.

— Не геройствуйте, — сказал он им.

На том берегу щёлкнул арбалет. Болт ударил в доску перед Крисом и застрял, дрожа. Второй ушёл в воду. Третий прошёл выше и сорвал с одного солдата шапку. Солдат сел в грязь раньше, чем понял, что жив.

— Лежать, — сказал Крис, даже не повысив голос.

Багор достал хворост со второго раза. Вода тянула сильно. Наш солдат упёрся носками сапог, поскользнулся, и двое из заднего ряда схватили его за пояс, третий подал верёвку, четвёртый закрыл доской. И пучок хвороста подтащился к берегу.

С того берега дёрнули. Верёвка натянулась тонкой линией. Крис не стал тянуть против чужих рук. Он дождался, пока хворост перевалит через мелкую гряду, прижал связку багром и рубанул ножом по серой верёвке. С того берега дёрнули ещё раз, уже впустую. На мгновение из ивняка показалась рука в кожаной рукавице и край шеста.

— Раст? — спросил Грейв.

Раст уже смотрел туда.

Я думал про себя. Далеко. Если снять руку, мы выиграем пучок хвороста и проиграем раскрытие тайны.

— Нет, — сказал я.

Раст убрал палец. Грейв выдохнул через нос. Ему это не нравилось. Мне тоже.

Крис вытянул хворост на грязь. Внутри оказалась не просто связка веток. Между ветками стояла узкая доска с просверленными дырками. Через дырки проходили три шнура: один к свинцовому грузу, второй к пустому глиняному кувшину, третий к маленькой деревянной планке. На планке углём поставили черты. Вода смыла половину, но не всё. Груз был мокрым до одной риски, кувшин держал связку боком, а планка тёрлась о дно только с одной стороны.

Вейн присел рядом.

— Они мерили глубину?

— Глубину примерно. Скорость примерно. И где течение несёт к нашему берегу, — сказал я. — Не чертёж, но для ночной попытки хватит. И ещё проверяли нас. Выстрелим ли по тряпке. Ударит ли пушка по хворосту. Пойдут ли люди к воде без прикрытия.

Рыжий сотник стоял мокрый до колен. Его шапку вернули, но он держал её в руке и не надевал.

— Мы тоже проверили, — сказал он.

— Да, — сказал Грейв. — И вы чуть не начали бой с хворостом.

Сотник принял это молча.

Крис разрезал хворост и достал из середины ещё одну костяную бирку. На ней было не четыре коротких и одна длинная, как на вчерашней. Здесь две длинные и одна косая.

— Разные места, — сказал Вейн.

— Или разные пробы, — сказал я.

Сольд вдруг поднял руку.

— Дар ушёл.

На другом берегу дым стал ниже, потом распался. Люди за ивняком отступали. Мы видели только серые спины между ветками и два щита, которые тащили назад. Никто не бежал. Они получили ответ и ушли с ним.

Грейв велел писарю перенести борт с трофеями в штабную палатку. Писарь сначала посмотрел на грязь, потом на лицо маршала и махнул двум солдатам. Те взялись за края без вопросов.

Вечером мы снова стояли над картой. На ней появились не только старая мельница и нижняя складка, но и новая линия: путь хвороста по воде, место арбалетного огня, точка, где течение подталкивало к нашему берегу. Грейв поставил на эту точку камешек.

— Завтра здесь будут колья, — сказал он. — И багры. На каждом низком месте. Щиты для тех, кто работает у воды. Третий ряд учить не только таскать патроны, но и вытаскивать людей из грязи.

— И не стрелять по тряпкам, — добавил Вейн.

Писарь записал короче:

«Плавающий хлам целью не считать без приказа».

Грейв прочёл и кивнул.

Я взял обе костяные бирки. Они были холодные и гладкие от воды. Где-то за рекой сидел человек, который не бросал солдат на смерть зря. Он пробовал, считал, менял, отмечал. Он мог слышать про эфирит и вставку в стволе, но не про медный переход, не про шов и не про то, почему без этого сталь потом треснет. Не знал про Зира, Хорста, Бурта и ртутный ларь. Но войну он понимал.

— Как его назвать? — спросил Вейн.

— Пока никак, — сказал Грейв. — Имя найдём у мёртвого или у пленного.

Я положил бирки рядом с верёвкой.

— Чужой инженер, — сказал я.

Крис посмотрел на другой берег через разрез палатки.

— Тогда он сегодня тоже сидит над картой.

— Пусть сидит, — сказал Грейв. — Завтра мы заблокируем проход у берега быстрее, чем он поймёт глубину.

Я не стал ничего говорить. Река менялась: вода понемногу уходила, снег почти весь растаял, но ночи были ещё холодные. Мы делали что могли.