К вечеру после тумана батарея пахла мокрым деревом, горячей бронзой и кислой речной грязью. Люди успели сменить клинья под лафетами, но правое колесо второй пушки всё равно просело на палец. Пушкари подложили жерди, присыпали песком, утрамбовали ногами. Через час земля снова стала мягкой.

Грейв стоял у ящика с трофеями и смотрел не на карту, а на кусок настила с крюком. Крюк был короткий, с широким зубом. Им не цепляли доску к доске. Им тянули настил к нашему колу, чтобы вода не увела его вниз.

– Завтра они принесут два таких, – сказал он.

– Или четыре, – сказал я.

Вейн поднял голову от дощечки.

– Если будет ясно, мы разобьём их на подходе.

– Они не дадут ясно, – ответил Грейв.

Он говорил спокойно. После сорока лет войны человек перестаёт ругаться на погоду. Погода не слушает.

Крис положил рядом с настилом арбалетный болт, вынутый из ящика с песком. Наконечник был узкий, закалённый. Не против доспеха. Против верёвки, руки, ремня, мешка с патронами.

– Они уже нашли, куда бить, – сказал он. – Не в ствол. В тех, кто вокруг него.

Я взял болт. Метка на древке была другой, не две косые. Три короткие царапины у пера. Значит, не та же партия, что столичная. Или та же мастерская, но другой стол.

– Грит, – сказал я.

Он подошёл с коробкой колпачков под полой плаща. Не открыл, только держал обеими руками.

– Сколько ушло утром?

– Три. Два Раст, один Брен.

– Запиши не только число. Запиши цель.

– Уже. Сапёр, крюк, маг.

Грейв посмотрел на него коротко. Грит выдержал. Хорошо. Раньше он бы отвёл глаза.

Писарь принёс дощечку с новыми правилами. Вейн успел выжать утро в пять строк: не стрелять на звук; к воде с верёвкой; батарее второй ряд; свет не раньше цели; трофей не дороже человека. Писарь писал неровно. У него дрожали пальцы, и я понял, что он весь день стоял близко к батарее, когда болты приходили из тумана.

– Этого мало, – сказал я.

Грейв ждал.

– Ядро ломает только там, куда попало. Если настил закрыт щитом и дымом, ядро может пройти рядом. Картечь на такой воде и с этой дистанции разойдётся веером: часть уйдёт в щит, часть в грязь, а настил останется. Кремень в сырости даёт половину осечек. Капсюль жалко тратить на каждого человека с доской.

– Значит? – спросил Вейн.

Я постучал пальцем по настилу.

– Надо ломать не точку. Надо, чтобы само место вокруг них стало опасным.

Начальник батареи, широкоплечий артиллерист с обожжёнными ресницами, покосился на меня.

– Камнями из пушки?

– Почти.

Он не улыбнулся.

– Камни в стволе пляшут. Ствол жалко.

– Не россыпью. В оболочке.

Слово вышло слишком непонятным. Я тут же поправился.

– В горшке. Порох внутри. Железные обрезки, гвозди, свинцовая сечка. Фитиль через пробку назад, к заряду, под кожаной крышкой. Не поджигать в стволе. Пушка бросает горшок, а огонь выстрела подхватывает фитиль. Там он рвётся.

Начальник батареи долго смотрел на меня. Потом сказал то, что должен был сказать хороший пушкарь:

– Горшок рванёт в стволе.

– Если сделать плохо.

– А мы сделаем хорошо за ночь?

– Нет. Мы сделаем лучше, чем ничего.

Грейв поднял руку, останавливая спор.

– Сколько людей убьёт ваше «лучше», если ошибётесь?

– Своих? Может убить расчёт.

Писарь перестал писать.

Я не стал смягчать.

– Поэтому пробуем один раз за батареей. Если горшок застрянет или рванёт в канале, запрещаем. Если уйдёт целым и рванёт после падения, делаем второй. Заряжаем под мой сигнал.

Он посмотрел на Грейва. Грейв молчал. Потом артиллерист взял настил с крюком, перевернул, провёл большим пальцем по насечкам.

– У меня есть треснувший смоляной горшок. Толстый. От кухни. И медные обрезки от фитильных колпаков.

– Глину обмотать сыромятной кожей, – сказал я. – Чтобы не рассыпался в стволе. Внутри порох в мешке, вокруг сечка. Фитиль через пробку назад, к заряду. Конец закрыть тонкой кожей, чтобы при досыле не сорвало. Пыж тонкий, с прорезью под фитиль. Заряд за горшком меньше обычного. Толкнуть, не ударить.

– Шомполом не бить, – добавил он сразу.

– Не бить. Нажимать через мягкую прокладку, без удара.

Крис слушал и хмурился.

– А если фитиль не возьмётся?

– Тогда горшок упадёт целым.

– Плохо.

– Лучше, чем горящий горшок в стволе.

Грейв кивнул Вейну.

– Дайте людей. Не из первой линии. Из тех, кто утром держал доски.

– Они только из воды вышли, – сказал Вейн.

– Поэтому знают, зачем это нужно.

Работали до темноты. Под навесом у батареи поставили две жаровни, но огонь держали закрытым щитками, чтобы с того берега не увидели лишнего. Кухонный горшок оказался пузатым, с толстой стенкой и трещиной у края. Начальник батареи посмотрел на трещину, сказал непечатно и велел принести второй. Второй был меньше, из-под смолы, внутри ещё липкий. Его отнесли от пороха, отскребали песком и ножами, промыли горячей водой из котла и сушили отдельно, пока в нём не осталось ни блеска, ни смоляного запаха.

Виг резал сыромятную кожу на полосы. Крис перебирал железную мелочь: обрубки гвоздей, куски лопнувшей скобы, две свинцовые пули, слишком кривые для ствола. Фольк привёл троих из второго ряда. Один был тот самый солдат с прошитой ладонью. Рука у него была перевязана, но второй рукой он держал мешок с песком.

– Его зачем? – спросил я.

Фольк ответил без улыбки:

– Он теперь держит доску дальше от края. Быстро учится.

Сольд сидел на ящике рядом и смотрел, как я насыпаю порох в малый полотняный мешок. Маги плохо переносили такие сцены. Слишком много силы без дара, слишком мало уважения к правильным ритуалам.

– Это не магия, – сказал он.

– Нет.

– Но ведёт себя как плохая магия. Если ошибиться, бьёт своего.

Я завязал мешок, положил в горшок, засыпал вокруг железную сечку и мелкий свинец. Слишком много нельзя. Горшок должен был долететь целым. Слишком мало нельзя. Тогда он только хлопнет.

Фитиль сделали из льняного шнура, вываренного в селитре и просушенного у жаровни. Не хороший фитиль. Полевой. Я отрезал три куска разной длины и заставил поджечь каждый над ямой. Первый сгорел быстро. Второй тух два раза. Третий шёл ровно, палец за палец. Для горшка оставили короткий конец со стороны заряда; наружу ничего не должно было торчать после досыла.

– Этот, – сказал начальник батареи.

– Этот, – согласился я.

Грейв пришёл к пробе без плаща. Вейн за ним, с дощечкой. Писаря он не взял.

Пробовали за правой батареей, в старой промоине, куда днём сносили битые жерди и мокрый хворост. Пушку развернули ниже линии, ствол подняли чуть выше обычного. За промоиной поставили щит из тележной доски. Не для защиты. Для понимания.

– Все назад, – сказал начальник батареи.

Расчёт отошёл. Остались он, я и старый заряжающий с лицом как высохшая кожа. Старый держал горшок в обеих руках. Бережно, как ребёнка, которого не любишь, но уронить нельзя.

Заряд положили малый. Пыж тонкий, с прорезью под фитиль. Горшок вошёл туго, кожа цеплялась о бронзу. Старый заряжающий не ударил шомполом, только нажал и повернул пробкой к заряду. Потом отступил.

Начальник батареи проверил запал пушки, потом посмотрел на меня.

– Если после запала горшок не выйдет из ствола, никто не лезет, – сказал он.

– Никто, – сказал я.

Он приложил огонь к запалу пушки.

Пушка кашлянула, но не ударила полным грохотом. Горшок вылетел низко, перевернулся в воздухе и упал перед щитом. Секунду ничего не было. Я успел решить, что фитиль не взялся. Потом хлопнуло. Не сильно, но резко. Щит дёрнулся, по воде и грязи ударили осколки. Один кусок кожи прилетел к моему сапогу.

Начальник батареи выдохнул.

– Ствол цел.

Он сказал это раньше, чем посмотрел, и я понял, что он всё время думал только о стволе.

Мы подошли после команды. На щите было четыре новых отметины. Две глубокие, две слабые. В грязи лежали куски глины и медная сечка. Если бы за щитом стояли люди, им бы досталось. Не всем. Тем, кто рядом.

– Мало, – сказал Грейв.

– Да.

– Но если заряд ляжет в настил, люди бросят поперечины.

Крис поднял обломок горшка.

– Надо сделать лучше.

Он показал кусок медной скобы, вошедший в доску боком.

Второй горшок сделали тяжелее. Больше сечки, меньше глины снаружи, кожа в два слоя. Начальник батареи ворчал, но сам подбирал полосы, чтобы не было складок. Старый заряжающий сказал только одно:

– Если при досыле встанет, я в ствол не полезу.

– Никто не полезет, – сказал я. – Не бить шомполом, не вытаскивать крюком. Расчёт за вал, огонь отнести, ствол оставить до отдельной команды.

– А если запал вспыхнет, а выстрела нет?

– То же самое. Ждём две сотни счёта и не смотрим в дуло.

Ночь прошла без атаки. Это было хуже, чем атака. Люди не спали, ждали, слушали воду и каждый третий стук принимали за топор на той стороне. Утром тумана не было, но низко над рекой висела серая мгла. Достаточно, чтобы спрятать ноги. Недостаточно, чтобы спрятать щиты.

Таренцы вышли после завтрака. Не у самой мельницы. Правее, там, где берег давал короткий спуск к воде и где вчера мы успели оставить только старые метки, без новых кольев. Сначала показались две дымовые корзины. Потом низкая стенка на полозьях. За ней шли люди с досками, не меньше десяти. Ещё дальше держались арбалетчики. Маг был сзади. Сольд почувствовал его раньше, чем увидел.

– Щитовик, – сказал он. – Или держит ветер. Слабее утреннего.

Грейв поднял руку.

– Батарея ждёт.

Раст уже лежал на правом фланге. Грит рядом держал сухую тряпку и коробку закрытой. Брен ниже поправлял сошку.

– Не тратить капсюли, – сказал я.

– Пока не появится узел, – ответил Раст.

Щиты дошли до отметки двести. Потом до ста восьмидесяти. Кремнёвые молчали. Люди за щитами не бежали, они толкали стенку рывками. После каждого рывка задние подавали доски вперёд. На одной доске блеснул крюк.

– Узел, – сказал Грит тихо.

– Ещё нет.

Арбалетчики ударили первыми. Болты легли по батарее и по людям второго ряда. Один попал в мешок с песком. Второй выбил щепу из лафета. Третий прошёл через рукав заряжающего, не задев руку. Заряжающий посмотрел на дырку и выругался шёпотом.

Начальник батареи не шевельнулся.

– Первый горшок, – сказал Грейв.

Старый заряжающий взял горшок. В этот раз все двигались медленнее. Заряд. Тонкий пыж с прорезью. Горшок пробкой к заряду. Мягкий досыл. Расчёт ушёл от колеса. Огонь к запалу.

Я стоял в двух шагах от колеса и смотрел не на фитиль, а на руки: кто отошёл, кто остался, кто смотрит не туда.

Пушка ударила глуше обычного. Горшок ушёл дугой, ниже, чем на пробе. На миг я решил, что он ударит в воду перед щитами и всё пропадёт. Он ударил в край настила, отскочил под щитовую стенку и исчез.

Таренцы успели сделать один рывок.

Потом под щитом хлопнуло. Не громче пушки. Иначе. Доски подняло снизу, один полоз прыгнул, щитовая стенка легла на бок. Люди за ней не разлетелись. Никто не летает от такого заряда. Они потеряли хват, упор и порядок. Один упал на настил, второй схватился за лицо, третий бросил крюк и пополз назад. Дымовая корзина перевернулась, мокрая солома высыпалась в грязь.

– Теперь, – сказал Грейв.

Кремнёвые ударили. Неровно, но достаточно. Фольк стрелял низко. Первый ряд бил по тем, кто пытался поднять щит. Второй подавал заряженные стволы, третий держал пули и порох. Никто из третьего ряда не полез смотреть.

Маг с той стороны поднял щит. Поздно. Он прикрыл двух арбалетчиков, не сапёров. Раст выдохнул.

– Маг открыт.

Я видел только серую фигуру за дымом. Сто шестьдесят или больше. Плохая цель. Хорошая приманка.

– Нет.

Раст не спорил.

Брен выстрелил сам через секунду, но не по магу. Один сапёр поднял крюк и попытался зацепить наш кол. Пуля Брена ударила его в плечо. Человек сел, крюк упал в воду.

– Один Брен, – сказал Грит.

Грейв смотрел на щитовую стенку. Она уже не двигалась. Таренцы вытаскивали раненых, прикрываясь дымом и арбалетами. Мы не пошли за ними. Пушки молчали. Пороховой горшок сделал то, чего от него требовали: сломал порядок.

Начальник батареи провёл ладонью по стволу. Потом наклонился к каналу, как старый мастер к печи.

– Живой, – сказал он.

– Ствол?

– Ствол. Люди тоже, пока.

Вейн уже писал. Грейв остановил его.

– Не пишите «разрывной снаряд».

Вейн поднял перо.

– Почему?

– Потому что завтра каждый сотник попросит себе такой, а каждый дурак решит, что нашёл победу в горшке. Пишите: «Пороховой горшок. В команде то же слово: горшок. Только батарее. Только по приказу. Только после пробы. Без приказа – повесить за руки у лафета». Мягче потом перепишете.

Вейн записал почти дословно.

Крис принёс с поля кусок второго крюка и обломок щитовой доски. В доске сидела медная сечка. Не глубоко, но под углом. Этого хватало, чтобы рука больше не держала поперечину.

– Он увидит, – сказал Крис.

– Кто?

– Тот, за рекой. Увидит доску и поймёт, что щит теперь должен держать не только пулю и ядро.

– Пусть утолщает, – сказал начальник батареи.

Я посмотрел на него.

Он пожал плечами.

– Утолстит щит – потащит медленнее. Облегчит – порвёт. Мне всё одно лучше, чем утром.

Грейв впервые за день позволил себе короткую улыбку.

– Вот теперь вы говорите как инженер, мастер пушек.

– Не надо меня обзывать, барон.

Люди рядом услышали и засмеялись тихо, без веселья. Так смеются после дела, которое могло закончиться хуже.

К вечеру мы имели два вывода и один запрет. Первый: пороховой горшок работает, если ложится под щит или в настил. Второй: для своих он опасен почти так же, как для чужих, если дать его в руки спешащим людям. Запрет был мой: не делать больше двух на батарею, не хранить с порохом не заряжать без начальника батареи и меня или того, кого я отдельно назначу.

– А если вас убьют? – спросил Вейн.

Вопрос был правильный.

Я посмотрел на начальника батареи. Тот понял раньше, чем я сказал.

– Тогда решаю я, – сказал он. – И скорее всего запрещаю.

– Пишите, – сказал Грейв.

Вейн записал.

Сольд сидел у края навеса и грел пальцы о кружку. Он весь день смотрел на горшки как на вещь, которая может ударить сама.

– Маги будут ненавидеть это сильнее пуль, – сказал он.

– Почему?

– Пулю ещё можно назвать честным ударом. Один ствол, одна линия, один стрелок. А это бьёт сбоку, осколком. Щит ставить труднее. Угроза непонятная для мага.

– Война у воды чистой не бывает.

Он кивнул, но не сразу.

На доске трофеев теперь лежали бирки, верёвка, полоз, речная мерка, кусок настила и доска с медной сечкой. Чужой инженер за рекой получит свой обломок. Он поймёт не всё, но достаточно. Завтра его щиты станут тяжелее или быстрее. Завтра он попробует ударить по горшкам до выстрела, по запалу, по заряжающим, когда они досылают горшок.

Я велел перенести пороховые горшки в отдельную яму за батареей, под мокрую рогожу и караул. Не к патронам. Не к колпачкам. Не к жаровне.

Грейв проводил меня до карты.

– Сегодня вы дали мне оружие, которое я боюсь давать армии.

– Правильно боитесь.

– И всё равно проснусь завтра и попрошу ещё.

– Я знаю.

Он ткнул пальцем в карту, в место у старой мельничной гряды.

– Там они сегодня не прошли. Здесь попробуют ночью. Или выше, где берег круче. А если не смогут пройти, начнут бить по обозу.

– Тогда горшок не ответ.

– А что ответ?

Я смотрел на карту. На реку, мельницу, батареи, обоз за складкой, тонкую линию наших верёвок у воды. Ответов было много, и каждый требовал людей, которых не хватало.

– Порядок, – сказал я. – И ещё день.

Грейв убрал палец с карты.

– День я вам, может быть, дам. Порядок – ваша работа.

Снаружи стучали топоры. Люди рубили новые колья. У батареи старый заряжающий учил молодых держать мягкую прокладку так, чтобы рука не ушла в ствол глубже нужного. Фольк гонял вторые ряды к лафету и обратно. Крис с Вигом проверяли верёвки у воды. Раст сушил ствол. Грит записывал расход.

За день мы получили один взорванный горшок, одну строку запрета и ещё один способ не пустить людей к берегу.

Этого было мало. Но пока хватало, чтобы удерживать место брода.