Утром поле стало чужим.

Вчера вечером мы ставили колья сами: сто, сто пятьдесят, двести, двести пятьдесят. Втыкали их в мёрзлую землю ломом, ругались, когда камень оказывался под тонким слоем грязи, привязывали к верхушкам тряпки, чтобы стрелки видели метку через дым. Ночью прошёл мокрый снег. К утру тряпки обмякли, потемнели, и каждый колышек стал похож на погнутый палец, торчащий из земли.

Грейв вышел к линии до завтрака. С ним шли Вейн, два сотника и писарь с доской под мышкой. Писарь споткнулся о корень, прижал доску к груди, как щит, и пошёл дальше. На нём был новый плащ, ещё без прожжённых дыр и без грязи по подолу. К вечеру это должно было стать по-другому.

– Покажите, как они стоят, – сказал Грейв.

Вейн свистнул. Первая стрелковая сотня поднялась с земли. Точнее, поднялась треть сотни, та, у которой были ружья. Остальные поднялись следом: кто с сумкой патронов, кто с шомполом, кто с копьём, кто с арбалетом, взятым из старого полкового запаса. Два человека держали коронные гладкие трубы без ремней. Они держали их бережно и глупо, как держат вещь, цену которой уже назвали, а назначение ещё не объяснили.

Грейв посмотрел на них и ничего не сказал. Это было хуже ругани.

– Оружия мало, – сказал я сам.

– Я вижу.

– Поэтому это не сотня стрелков. Это сотня вокруг стволов. Первый ряд бьёт. Второй заряжает, подаёт, чистит, меняет человека у оружия. Третий несёт патроны, воду, запасные кремни и держит копья. Если первый ряд лёг, третий подбирает ствол. Если второй ряд полез вперёд без приказа, он мешает первому и умирает зря.

Один из сотников, рыжий, с разбитым носом, повёл плечом.

– Солдат без оружия в первом бою побежит.

– Солдат с плохим оружием выстрелит в спину соседу, – ответил я. – Выбирайте, что легче исправить.

Грейв посмотрел на рыжего, и тот закрыл рот. Вейн сделал пометку у себя на дощечке. Он уже знал, что каждую спорную фразу надо превращать в правило до того, как она станет ссорой.

– Коронные трубы в боевой ряд не ставить, – сказал я. – Только тренировка. Проверенные бронзовые и вальеские стальные идут первыми. Кто зарядит полуфабрикат настоящим зарядом без моего приказа, тот останется без руки, если труба лопнет, и без звания, если выживет.

Рыжий сотник покосился на Грейва. Грейв кивнул.

– Записать, – сказал он писарю.

Писарь заскрёб пером. Чернила густели от холода, и он дважды тряхнул пером над землёй.

К полудню поле начало пахнуть мокрой кожей, дымом и конским потом. Пехота копала мелкие канавы поперёк возможного хода щитов. Не окопы. Канавы. Лопаты звенели о камни, люди матерились, потом переставали, когда рядом проходил Грейв. Вальеские пушки стояли левее, на площадке из утоптанной земли и жердей. Лафеты за ночь просели, колёса пришлось подбивать клиньями. Пушкари ворчали на глину, но работали.

Сольд стоял у меня за спиной и щурился на другой берег.

– Там двое, – сказал он.

– Маги?

– Один точно. Второй, может, держит амулет. Дар идёт рвано.

Я посмотрел туда, куда он показывал. За рекой, между ивами, шевелились серые пятна. Глаз цеплялся за дымки костров, за мокрые ветви, за людей у воды, но ничего цельного не давал. Грейв был прав: после первой проверки они больше не выйдут на чистое поле для Раста.

Крис спустился к нам от передовых. На сапогах у него висела глина, на рукаве тянулась свежая царапина от ивняка.

– Ниже мельницы движение, – сказал он. – Не там, где вчера. Правее на три сотни шагов. Тащат низкие щиты, на полозьях. Перед ними корзины с мокрой соломой. Ещё верёвка, длинная. Узлы есть.

– Опять мерят, – сказал Вейн.

– Теперь под прикрытием.

Грейв повернулся к батарее.

– Пушки?

– Рано, – сказал я.

Он медленно перевёл на меня глаза.

– Объясните.

– Если сейчас ударим по дыму, они узнают, что мы боимся дыма. Пусть выйдут к меткам. Пусть покажут, что прикрывают щитами.

– А если они успеют к складке?

– Тогда вы будете правы, и я запишу это первым.

Грейв усмехнулся одними губами.

– Щедро.

Дым появился через четверть часа. Низкий, жирный, с запахом мокрой травы и смолы. Он полз не на нас, а вдоль берега, прикрывая движение у самой воды. За ним стукнуло дерево. Потом ещё раз. Таренцы тащили не один щит, а целую низкую стенку на полозьях. Сначала я увидел верхние кромки, потом руки на поперечинах. Людей было не меньше двенадцати. За ними шли двое в коротких плащах. Один держал руку у груди. Второй нёс шест с петлями верёвки.

– Маг слева, – сказал Сольд. – Не первый. За вторым щитом.

Раст уже лежал у правого края нашей линии. Грит рядом с ним держал ствол на сошке, Брен чуть дальше поправлял коробку с колпачками под полой плаща. Фольк был в центре, с кремнёвым, и шептал что-то молодому стрелку, у которого губы стали белыми.

– Не тратьте на плащи, – сказал я. – Щиты, руки, полозья. Раст, ждёшь колено или ось.

– Вижу левый полоз, – ответил он.

Дым сдвинулся, и щитовая стенка вышла к двухсотпятидесяти. Далеко. Слишком далеко для большинства. Один молодой из первой сотни всё равно вскинул ружьё. Вейн ударил его по стволу вниз.

– Метка! – рявкнул он. – Смотри на метку, не на страх.

Тот вздрогнул и опустил приклад. Второй ряд за его спиной подался назад. Третий, наоборот, шагнул вперёд, потому что люди всегда лезут туда, где страшнее, если им не дали точной работы.

– Третий ряд – колено, – сказал Вейн. – Сумки открыть. Патрон в руку. Без команды не вставать.

Грейв слушал. Я видел, как он не вмешивается усилием воли. Старый командир привык командовать сам, и сейчас ему приходилось смотреть, как его люди слушают чужой порядок. Неприятная работа.

Щиты дошли до двухсот. Верёвка с узлами вылетела вперёд, свинцовая бусина ударила в грязь. Человек с шестом потянул её на себя, считая шаги по узлам. Вот в него стоило стрелять. Не в мага. Не в командира в красивом плаще. В человека, который превращал поле в чертёж.

– Грит, верёвка, – сказал я.

Грит выдохнул и выстрелил. Колпачок хлопнул сухо, без кремнёвой задержки. Человек с шестом дёрнулся, упал на бок, верёвка выскользнула из рук. Не мёртвый, наверное. Раненый. Достаточно.

Дым перед щитами сжался мутной стеной. Маг поднял заслон поздно и не туда: он ждал пули в себя.

– Раст.

Раст выстрелил почти сразу. Левый полоз щита хрустнул, стенка перекосилась. Двое таренцев навалились плечами, пытаясь удержать её ровно, и открыли ноги. Фольк ударил кремнём из центра. Выстрел вышел с задержкой, но пошёл низко. Один из тех, кто держал щит, сел в грязь и схватился за бедро.

Они ответили.

Из-за дыма щёлкнули арбалеты. Один болт ушёл высоко и впился в землю за пушками. Второй попал в третью сотню, не в стрелка, а в подносчика воды. Парень упал на колено, уронил бурдюк и обеими руками схватил древко у бедра. Его сосед бросил сумку и потянулся к болту.

– Не трогать! – крикнул Крис. – Жгут выше. Ремень, не болт.

Парень с сумкой застыл, потом выдернул ремень из-за пояса. Руки у него тряслись так, что он не сразу попал ремнём вокруг ноги. Крис уже был рядом, прижал раненого к земле коленом, чтобы тот не дёргался.

Щитовая стенка снова пошла вперёд. Медленно, боком, к складке, где поле падало к воде и наши двести шагов сокращались до ста пятидесяти. Если они туда дойдут, завтра придут ночью сделают дымовую завесу уже там.

– Теперь пушки, – сказал Грейв.

Я кивнул.

– По правому краю дыма. Не по центру.

Грейв поднял руку. На батарее сработали быстро. Пушечный расчёт уже держал фитиль под колпаком от сырости. Короткая бронзовая пушка дёрнулась назад, лафет прыгнул на клиньях. Ядро ударило не в щиты, а перед ними, в мокрую землю у правого края. Грязь, камни и щепа пошли веером. Полозья остановились. Один таренец бросил поперечину и побежал назад, пригнувшись. Второй маг потянул дым на себя, но ветер сбил край, и поле ненадолго открылось.

Этого хватило.

Брен снял человека у задней поперечины. Не красиво. Пуля ударила в плечо, того развернуло, он повис на щите и повалил соседа. Щитовая стенка легла боком. Маг за ней вскинул руки, но Раст уже не стрелял. Он повернул голову ко мне.

– Маг открыт.

Я посмотрел на Грейва. Он смотрел на щиты, на наших, на дым, на раненого подносчика, которому Крис затягивал ремень выше болта.

– Нет, – сказал я.

Раст не спорил. Он убрал палец.

– Почему? – спросил Грейв.

– Далеко. Дым. Маг ждёт именно этого. Если Раст промахнётся, они узнают, сколько ему надо времени на второй. Если попадёт, узнают, кого надо убивать первым. Сегодня цель – не маг. Сегодня цель – их мерка.

Грейв сжал челюсть. Он хотел мёртвого мага. Любой командир хотел бы.

– Принято, – сказал он всё-таки.

Таренцы отходили плохо. Они бросили один щит, верёвку, две корзины с мокрой соломой и человека с простреленным бедром, который пытался ползти за остальными. Сольд напрягся, глядя на того, кто остался.

– Его маг сейчас дёрнет, – сказал он.

Маг действительно попробовал. Не телом. Даром. Я почувствовал не силу, а скользкий рывок по мокрой земле, как если бы невидимая рука потянула раненого за ворот. Раненый вскрикнул и проехал локоть по грязи.

– Прекратить, – сказал Грейв батарее.

Пушки замолчали. Раст не стрелял. Грит держал ствол, но не просил цели. Маг дотянул своего до дыма и исчез вместе с ним за ивняком.

Рыжий сотник выругался тихо.

– Надо было добить.

Крис, не поднимая головы от повязки, сказал:

– Вы сначала своего не угробьте.

Раненый подносчик уже не кричал. Он кусал рукав и смотрел в землю. Болт торчал из бедра, кровь шла ровно, не толчками. Повезло. Если в таком деле можно было говорить «повезло».

После отхода мы не пошли вперёд сразу. Грейв запретил. Сначала две пушки сменили угол, потом арбалетчики прошли к ивняку под прикрытием, потом Крис взял троих и принёс верёвку. Узлы были плотные, одинаковые. На одном конце свинцовая бусина, на другом маленькая костяная бирка с насечками. Не буквы. Мера.

Вейн держал бирку на ладони.

– Не солдатская работа, – сказал он.

– Нет, – ответил я. – Мастерская.

Грейв взял верёвку, провёл пальцем по узлам.

– Значит, у них есть человек, который считает поле.

– Есть.

– И он сегодня получил ответ.

– Часть ответа.

Грейв бросил верёвку на столик, который писарь принёс из штаба. Писарь уже не берег плащ. Подол был в грязи, на щеке сажа от пушечного дыма.

– Пишите, – сказал Грейв. – Первое: людей с трубами в бой не ставить. Второе: третий ряд держит раненых и стволы, а не лезет смотреть. Третье: пушки бьют край дыма, не середину. Четвёртое: если у врага верёвка, стрелять в верёвку и того, кто её держит.

Писарь записывал быстро. Перо наконец пошло ровно.

Я добавил:

– Пятое: каждый сотник к вечеру даёт список, у кого в ряду нет ружья, но есть смекалка. Этих ставим к стволам вторым номером. Не по росту. По спокойствию и смекалке.

Рыжий сотник посмотрел на своего раненого подносчика, которого уже уносили к лекарской телеге.

– А если спокойных мало?

– Тогда учим неспокойных стоять на месте.

Он хотел ответить, но не стал. Поднял сумку с патронами, которую бросил парень, отряхнул грязь и сунул другому солдату.

К вечеру поле выглядело иначе. Не лучше. На земле были канавы от пушечных выстрелов, чужая верёвка, сломанный щит, многие солдаты впервые поняли, что война не будет ждать полной выдачи оружия. У лекарской телеги стонал подносчик. На батарее чинили клин под лафетом. Раст чистил ствол сухой тряпкой, Грит считал оставшиеся колпачки в коробке, Брен ругался на грязь в замке, а Фольк заставлял молодого стрелка десятый раз подряд опускать ствол, прежде чем поворачиваться к соседу.

Грейв стоял рядом со мной у карты. На ней уже появились новые отметки: старая мельница, нижняя складка, место щитов, точка выстрела пушки, линия отхода.

– Первое поле, – сказал он. – Не бой. Проверка.

– Для них тоже.

– Они завтра проверят брод в другом месте. – Пока ещё глубоко, но малыми группами проходить можно.

– Да.

Он помолчал, потом ткнул пальцем в складку у воды.

– Здесь ночью поставим колья ближе. Не для красоты. Для ног. Пусть цепляются.

– И две корзины смолёной щепы на наш край. Если они пройдут брод, дадим огня снизу.

– Людей с ружьями хватит?

Я посмотрел на нашу линию. На тех, кто держал стволы. На тех, кто держал сумки. На тех, кто делал вид, что не смотрит на лекарскую телегу.

– Нет.

Грейв кивнул так, будто именно этот ответ и ждал.

– Тогда будем учить с тем, что есть.

Ночью пошёл снег. Мокрый, тяжёлый. Он гасил угли в корзинах, лип к плащам, забивал насечки на чужой верёвке. Вода у брода чернела между льдинами. На другом берегу горели костры Тарена, ровными линиями, без суеты.

Я сидел у входа в штабную палатку и сушил ладони над маленькой жаровней. Ожоги от колпачковой тянули под бинтами. Где-то далеко, в Валье, Бурт, наверное, слушал резец. В столице Гесс считал горны. Здесь, у реки, мы считали людей без ружей.

Счёт получался хуже, чем хотелось. Но он был честным.