Войско собиралось за городом, на полях у северной дороги, где летом косили сено, а теперь стояли палатки, коновязи и дым полевых кухонь до самого края зрения.

Я приехал туда на пятый день после пожара на Пушечном дворе. Со мной были Виг, Крис и Раст с тремя стрелками, которых я вызвал из Валье ещё находясь в дороге, чтобы было кому показывать, а не только рассказывать. Раст ехал молча, как всегда, с кремнёвым нарезным поперёк седла и капсюльным в чехле за спиной, и смотрел на палатки тем же лицом, каким смотрел на туман в овраге: не на людей, а на то, где они стоят.

Вейна я нашёл первым, и это было к лучшему.

Вейн хорошо знал мой стандарт. Здесь, в лагере, он был при маршале вторым или третьим, и встретил меня без церемоний, отвёл за палатку, где нас не слышали.

– Барон, – сказал он. – Хорошо, что вы сначала ко мне. Послушайте, прежде чем пойдёте к Грейву. Маршал Грейв воюет сорок лет. Он держал левый край при Тёмной переправе, когда вы ещё не родились, и держал так, что о нём пишут в военных тетрадях. Он не дурак. Запомните это, потому что вам захочется подумать, что он дурак, когда он начнёт на вас давить. Он не дурак. Он просто сорок лет знает войну одной, а вы пришли сказать ему, что она будет другой. Никто не любит такое слышать в шестьдесят лет.

– Он знает, зачем я здесь?

– Он знает, что король дал барону грамоту над оружием мимо него. – Вейн поморщился. – С этого вам начинать. Не с лучшего.

Грейв принял меня в большой палатке, где на разложенном столе лежала та же карта, что у короля, только грязнее и в пометках. Он был высок, сух, с прямой спиной, какую держат всю жизнь нарочно, и с лицом человека, который уже всё про меня решил.

– Барон Валье, – сказал он, не предлагая сесть. – Оружейник короля. Я читал вашу бумагу. Десять страниц про то, как крестьянин стреляет в мага. – Он положил ладонь на карту. – Я дам вам говорить, барон. Один раз. Потом вы будете слушать. Так у нас и пойдёт, если пойдёт.

– Согласен, – сказал я.

Это его сбило с шага. Он ждал, что я начну торговаться о старшинстве, как торгуются бароны, дорвавшиеся до короны.

– У вас тридцать тысяч пеших и конных, – сказал я. – У Тарена двадцать с лишним, и у Тарена больше боевых магов. Вы выйдете к броду по своей науке: пехота держит, конница бьёт во фланг, маги Тарена против ваших магов. Маршал, вы знаете лучше меня, чем кончится размен магами, если их у вас меньше.

Грейв не ответил. Он знал.

– Я не предлагаю вам выкинуть вашу науку, – сказал я. – Я предлагаю добавить к ней то, чего у Тарена нет. Линию стрелков, которая бьёт мага раньше, чем маг ставит щит. Двести шагов. На двухстах маг не закрывается, а ваш стрелок попадает. Поставьте такую линию там, где Тарен бросает магов вперёд, и его маги перестанут решать бой. Тогда у вас остаётся размен пехоты и конницы.

– Слова, – сказал Грейв. – На бумаге всё стреляет. Я видел сто чудо-оружий за сорок лет. Самострел, что пробивает доспех, дрянь, что горит на воде, трубу, что рвётся на третьем выстреле. Все они стреляли на бумаге и в поле перед королём. А потом шёл дождь, или враг шёл ночью, или порох мок, и чудо-оружие лежало в обозе, а воевали мечом и копьём, как деды. – Он наклонился над картой. – Вы хотите, чтобы я перестроил армию под вашу линию за зиму. А если ваша линия не выдержит первого настоящего дня, я останусь перед двадцатью тысячами с разобранной армией. Вот чего я боюсь, барон. Не вас. Цены вашей ошибки.

Это было честно, и это было верно, и я не стал делать вид, что это не так.

– Тогда не верьте мне, – сказал я. – Поверьте полю. Дайте мне завтра утром триста шагов чистого поля, мишени и одного вашего боевого мага, который не побоится. Я покажу. Если покажу плохо – вы правы, и я уйду строить оружие в обоз, а воевать будете вы по-своему. Если покажу хорошо – вы дадите мне три полка, чтобы я успел сделать из них линию до того, как сойдёт брод.

Грейв смотрел на меня долго.

– Мага я вам дам, – сказал он. – Гильдейского. Магистр Крейн прислала своего, для надзора. Пусть надзирает с поля. – Он выпрямился. – Завтра на рассвете. И, барон. Если ваш человек промахнётся при моих сотниках, я не дам вам второго раза.

Мага звали Сольд, и он был не такой, как маги, которых я знал. Молодой, жилистый, с обветренным солдатским лицом, без той гладкой спеси, что я видел у Роста или у людей Дайна. Крейн прислала его не зря: он был маг, который сначала был солдатом, а потом уже магом, и потому ему было важнее, что правда, чем что приятно Гильдии.

На рассвете поле взялось инеем, и трава хрустела под ногами. Сотники Грейва стояли тёмной группой у его палатки, кутаясь в плащи, и ждали, когда чужак опозорится на холоде. Я отмерил двести шагов и поставил у дальнего края щит из досок в рост человека, а перед щитом воткнул шест с тряпкой, чтобы видно было ветер.

– Сольд, – сказал я. – Встаньте у щита. Не за ним, рядом. Поднимите заслон, как подняли бы против стрелы или пули, как только почуете, что в вас целят. Я не дам стрелять в вас. Будем стрелять в щит рядом. Ваше дело – честно сказать, успели вы закрыться или нет.

– А если ваш стрелок дрогнет рукой? – спросил Сольд без страха, по-деловому.

– Стрелок не дрогнет, – сказал Раст. Это были первые слова, которые он сказал за всё утро.

Сольд встал у щита, на двухстах шагах от нас, маленький на сером поле. Раст лёг, устроил кремнёвый ствол на сошке, не торопясь, как не торопился никогда. Я смотрел на Сольда и видел, как он напрягся, ловя угрозу даром, как ловят её все боевые маги: не глазом, а нутром.

Раст выстрелил.

Доска щита рядом с головой Сольда брызнула щепой. Сольд стоял, не успев поднять рук.

– Ещё, – сказал я. – Сольд, теперь ждите. Знайте, что будут стрелять. Закрывайтесь заранее.

Раст перезарядил, не спеша. Выстрелил снова. Щит дёрнулся, в досках появилась вторая дыра, на ладонь от первой.

– Закрылись? – спросил я.

Сольд опустил руки. Он был бледен, не от страха – от понимания.

– Я почуял выстрел, – сказал он громко, чтобы слышали сотники. – Поздно. На двухстах шагах я чую, что в меня целят, за миг до выстрела, не раньше. Заслон я держу уверенно с пятидесяти. На двухстах – нет. Я не успеваю. Если бы стреляли в меня, я был бы мёртв оба раза.

Сотники молчали. Грейв стоял впереди них, прямой, и я не видел его лица.

– Теперь скорость, – сказал я. – Раст, капсюльный. По щиту, сколько успеешь, пока я считаю до десяти.

Раст сменил ствол на капсюльный, и дальше пошло то, ради чего я три года делал порох из дерьма. Кремнёвый бьёт раз, потом долгая возня с полкой, с кресалом, с задержкой. Капсюльный бьёт, и стрелок надевает новый колпачок, и бьёт снова, без полки, без кресала, без задержки. Раст за мой счёт до десяти положил в щит четыре пули. Кремнёвый дал бы одну, может, две.

– А теперь представьте, – сказал я, поворачиваясь к сотникам, – что таких не один Раст, а триста в линию. И что на них с пятисот шагов идёт маг, и думает, что на пятидесяти он хозяин. Он не дойдёт до пятидесяти. Он умрёт на двухстах, и не от чуда, а от обычной пули обычного человека, которого я выучил за две недели.

Грейв подошёл к щиту сам. Тронул пальцем дыры, обошёл, посмотрел на двести шагов поля, отделявшие щит от того места, где лежал Раст. Вернулся медленно.

– Хорошо, – сказал он, и слово далось ему тяжело. – Стреляет ваша линия хорошо. Я видел. – Он остановился передо мной. – А теперь я скажу вам, чего вы не показали, потому что показать это нельзя на тихом поле на рассвете. Тарен не дураки тоже. Он не пошлёт магов стоять под вашими пулями на двухстах шагах, как этот ваш Сольд. Он придёт ночью. Он придёт в туман, в дождь, в метель, когда ваш порох мокнет, а ваши двести шагов не видно. Он бросит пехоту валом, чтобы ваша линия не успела перезарядить, сколько бы у неё ни было колпачков. Он пустит сапёров рыть к вам под землёй. Маг, который знает, что на двухстах он мёртв, будет искать, как пройти эти двести так, чтобы вы его не достали. И найдёт. Они всегда находят.

– Я знаю, – сказал я. И я правда знал, потому что Рост нашёл. Рост увёл бой в овраг, где двести шагов не работали, и едва не взял меня ножом в тумане. – Поэтому я не прошу выкинуть вашу армию и поставить вместо неё мою линию. Я прошу соединить. Моя линия держит магов на дистанции. Ваша пехота держит вал. Ваша конница ловит тех, кто прорвался. Пушки бьют по массе и по сапёрам. Поодиночке нас сломают. Вместе – нет.

Грейв смотрел на меня, и я видел, как в нём что-то сдвинулось. Не доверие. До доверия нам было идти всю зиму. Но он перестал считать меня бароном с игрушкой и начал считать оружием, которое надо понять, прежде чем пустить в дело.

– Три полка, – сказал он. – Я дам вам три полка на пробу. Не лучших. Те, что мне не жалко, если ваша линия окажется дрянью. Вейн будет при вас от меня, он, видно, вас понимает, вот пусть и переводит ваши двести шагов на язык, который мои сотники не выкинут на второй день. Учите. Снабжайте. Но командую в поле я, барон. Вы даёте оружие и науку, как им драться. Решаю, где и когда драться, я. Если перепутаем – проиграем оба.

– Согласен, – сказал я во второй раз за день.

Грейв повернулся уходить, потом остановился.

– Ваш стрелок, – сказал он, кивнув на Раста, который уже разрядил оружие и сидел на корточках, протирая замок. – Где вы такого взяли?

– Солдат, крестьянин, взятый от сохи, – сказал я. – У него был верный глаз.

– От сохи, – повторил Грейв. – И он убил мага. Сам мне расскажет?

– Он не любит рассказывать, – сказал я. – Он лучше покажет.

Грейв хмыкнул, и в этом звуке впервые не было пренебрежения. Он ушёл к своим сотникам, и я слышал, как он начал говорить с ними, низко, и сотники слушали иначе, чем час назад.

Вейн подошёл ко мне, когда поле опустело.

– Это больше, чем я ждал, – сказал он тихо. – Грейв не даёт три полка тому, кого не уважает, даже худшие три. Вы его не переубедили, барон. Не обольщайтесь. Но вы его заставили считать вас всерьёз. С этим можно работать.

Я смотрел вслед маршалу и думал о его словах про туман, дождь и вал. Он был прав во всём. Тарен придёт не на тихое поле на рассвете. Он придёт туда, где мои двести шагов не работают, и будет искать эту дыру так же упрямо, как искал её Рост. И мне предстояло за одну зиму сделать линию, которая держит не только ясный день, но и ночь, и туман, и вал. А я ещё не знал как.

– Раст, – позвал я. – Завтра начинаем. Три полка. Будешь учить не троих, а три сотни зараз.

Раст поднялся, сунул замок за пазуху.

– Троих учить долго, – сказал он. – Три сотни – ещё дольше. Но если корона торопится, пусть даёт ещё рук. Одному мне не успеть.

Он был прав, как был прав Гесс, как был прав Грейв. Всем им за этот день не хватало рук, времени и веры друг в друга, и всё это мне предстояло им дать раньше, чем сойдёт брод.