Зир загрузил шихту до завтрака.

Я стоял у печи и смотрел, как Серт подаёт ему первый ковш. Зир высыпал смесь в тигель медленно, равномерно, не торопясь. Руки у него не дрожали. Серт стоял с левой стороны и следил за жаром. Угли светились ровно, но без того белого накала, который даёт горячее дутьё.

– Зир. Когда?

– Через час. Пусть шихта прогреется углём, потом дам первый подход.

Я кивнул. Час. Можно успеть к Бурту и обратно.

Серт поймал мой взгляд, и я прочитал вопрос раньше, чем он его задал.

– Серт. Вчера он дал девять с половиной минут за весь день. Сегодня ему хватит столько же, если ты закроешь промежутки. Не проси у него больше.

Серт промолчал. Он всё равно будет следить за Зиром своими глазами, а не моими словами. Так и должно быть.

Я вышел. Воздух был холодный и влажный, пахло талым снегом и навозом. На востоке небо уже порозовело, но солнце ещё не вышло из-за деревьев. У казармы Тим разговаривал с Фольком, оба в куртках, оба с ружьями на плече. Увидели меня, выпрямились. Тим открыл рот.

– Потом, – сказал я. – Через час.

Тим кивнул.

Бурт начал нарезку.

Я вошёл в кузню, и первое, что услышал, был скрип резца по стали. Тонкий, равномерный, как сверчок, которого кто-то заставил петь одну ноту. Бурт стоял у станка, обеими руками придерживая рукоять подачи. Одиннадцатый ствол был зажат горизонтально, и резец шёл внутри канала по направляющей, которую Бурт сам сделал три месяца назад из куска старого полосового железа.

Я не стал здороваться. Подошёл и встал сбоку. Бурт знал, что я здесь, но не повернулся.

Резец прошёл первую нитку. Бурт вывел его обратно, сдвинул ствол на один поворот зажима и пустил снова. Вторая нитка. Металлическая стружка падала тонкими спиральками на пол. Звук был чистый. Резец не скрипел, не визжал, не подклинивал. Пока.

Бурт закончил третью нитку и остановился. Вытер лоб. Снял резец и поднёс к свету. Провёл пальцем по кромке.

– Держит, – сказал он. – Пока.

– Сколько ниток?

– Шесть. Первые три прошёл. На четвёртой обычно начинает садиться. Посмотрим к обеду.

Я взял резец. Провёл пальцами. Дар дал мне структуру кромки: острая, но уже с первыми признаками наклёпа на правой грани. Через три нитки наклёп перерастёт в микроскол. Ещё через две кромка поедет. Если Бурт успеет все шесть ниток до того, как резец сядет, ствол будет готов к доводке сегодня к вечеру. Если не успеет, придётся менять резец, ставить новый, выравнивать и начинать нарезку оставшихся ниток с нового инструмента. Потеря дня, может двух.

– Не торопись, – сказал я. – Лучше медленнее, но до конца. Если резец начнёт скалываться, остановись. Я приду после обеда и посмотрю.

Бурт кивнул. Он не любил, когда ему говорили не торопиться. Он вообще не торопился никогда. Но принял.

Я положил резец на верстак и отошёл. На стеллаже лежал кусок тёмной руды, который Эверт принёс позавчера. Рядом три новых куска, размером помельче, обёрнутых тряпкой. Эверт сделал, как я просил.

Я взял один из новых кусков. Тяжёлый, плотный, чёрный с рыжеватым. Провёл дар. Структура та же, что у вчерашнего: слоистая, мягкая, с плотными включениями. Если это пиролюзит, а я почти уверен, что это он, то через несколько дней у меня будет первый пробный слиток для резца. Но не сегодня. Сегодня ещё нет свободного тигля, и Зир не потянет два цикла в один день.

Я поставил кусок обратно и вышел.

К печи я вернулся через полтора часа, когда солнце уже стояло над деревьями и двор ожил. У колодца двое шахтных рабочих набирали воду в вёдра. Запах каши из кухни. Собака лаяла за стеной, коротко, на что-то мелкое.

Зир стоял у жерла.

Правая рука поднята, пальцы чуть разведены. Ток воздуха шёл из-за его спины в печь, плотный, ровный, горячий. Угли гудели. Серт стоял в двух шагах и считал. Я видел, как он шевелил губами.

Три минуты. Зир опустил руку. Прислонился к стене. Лоб блестел.

– Перерыв, – сказал он. Голос ровный, но тихий.

Серт подбросил угля и начал работать мехами. Тигель светился изнутри. Я подошёл и заглянул. Шихта оседала, плавилась по краям, середина ещё держалась серым комком. Нормально. Второй подход должен разбить этот комок и поднять температуру до тысячи трёхсот, может выше.

– Зир. Сколько отдыхаешь?

– Пять минут. Потом ещё три минуты тяги. Хватит?

– Серт?

Серт прикинул.

– Если после второго подхода я закрою углём на полчаса, а потом он даст ещё два, можно вытянуть.

– Зир?

– Два коротких после перерыва. По две минуты. Потянем.

Я посчитал. Три плюс три плюс два плюс два. Десять минут горячего дутья. Почти столько же, сколько вчера. Если шихта чистая и флюс правильный, к вечеру слиток будет готов. Четырнадцатый.

Зир сел на каменную приступку. Я сел рядом. Минуту мы молчали. Потом он спросил:

– Барон. Руда.

– Какая?

– Чёрная. Эверт мне показал вчера вечером. Сказал, вы хотите плавить для резца.

– Верно.

– Я её чувствую. Она другая. Лёгкая для дара, не сопротивляется, как железная руда. Если нужно будет тянуть отдельный тигель для неё, я справлюсь. Температура ниже.

Я посмотрел на него. Зир не напрашивался. Он предлагал. Тихо, без нажима. Так, как предлагает человек, который знает свою цену и не хочет, чтобы её забыли.

– Через два дня. Сначала закончим этот тигель. Потом ты отдохнёшь день. Потом попробуем марганцевую руду отдельно, малым объёмом.

Зир кивнул. Встал. Поднял руку. Второй подход.

Я отошёл. Гудение печи стало громче. Серт бросил угля поверх тигля, и дым пополз по навесу, жирный, серый, с горьким привкусом.

После обеда я пошёл к шахте.

Эверт ждал у входа. Без слов мы спустились в основной штрек. Фонарь качался в его руке, бросая жёлтые пятна на стены. Эфиритовые жилы светились слабо, привычно. Воздух был сырой. Запах земли, камня и чего-то металлического.

Мы дошли до западного штрека. Перегородка стояла на месте. Табличка «Ненадёжный свод». Эверт открыл замок и отодвинул доски.

Вода.

Я увидел сразу. Вчера она была на полпальца выше прежней отметки. Сегодня ещё выше. Не на полпальца. На палец. Канава справа работала, мутная рыжая струйка бежала к отстойнику. Но воды прибывало быстрее, чем канава тянула.

– Эверт.

– Вижу. Ночью подтаяло сильнее. Ручей наверху, наверно, вздулся. Просачивается сквозь трещины.

Я присел на корточки и опустил руку в воду. Холодная. Не ледяная, градусов пять-шесть по шкале, которой здесь никто не пользовался. Течение слабое, но постоянное.

– Подъём?

Эверт помолчал. Он не хотел этого говорить, потому что знал, что я не хочу этого слышать. Но он не умел молчать о том, что видел.

– Завтра или послезавтра. Если ещё одну ночь простоит так, послезавтра утром вода будет на шесть пальцев. Канава не вытянет.

– Люди.

– Двое. Я знаю, кого взять. Грош и Ленц из основной бригады. Они уже работали в штреке, видели эфирит, не болтали. Но серебряную стенку они не видели. А она вон там, в десяти шагах.

Я выпрямился. Посмотрел в ту сторону. Фонарь Эверта до неё не доставал, но я знал, где она. Белая жила с серым отливом, толстая, богатая, от которой при первой пробе оторвался кусок в семь унций и дал две с третью серебра.

– Эверт. Занавесь. Доска, рогожа, что угодно. Закрой серебряную стенку до того, как они спустятся. Скажи: барон проверяет руду, результат не ясен, трогать нельзя.

– А если спросят?

– Не спросят. Если спросят, скажешь: порода неизвестная, возможно пустая, барон запретил ломать до проверки. Этого хватит. Если кто-то из них окажется любопытнее, чем нужно, Олаф поговорит.

Эверт кивнул. Не радостно, не с сомнением. Просто принял. Он был из тех людей, которые делают работу и не спрашивают дважды.

Мы вернулись. У выхода из шахты Эверт остановился.

– Барон. Ещё одно. Прожилки.

– Пиролюзит?

Эверт не знал этого слова. Он сказал иначе:

– Чёрная мягкая руда. Три куска я принёс вчера. Сегодня утром нашёл четвёртое место. Глубже, ближе к вентиляционному стволу. Прожилка толще, чем в основном штреке. С ноготь большого пальца.

Четвёртое место. Это не случайный вкрапыш. Это слой.

– Покажи мне завтра. Утром.

Эверт кивнул и ушёл обратно в темноту.

К Бурту я вернулся, как обещал, после обеда.

Он стоял у станка. Резец был на верстаке, рядом свежая стружка. Бурт вытирал руки тряпкой, и по его лицу я понял раньше, чем он сказал.

– Пять.

– Из шести?

– Пять ниток чисто. На шестой кромка поехала. Я остановился, как вы сказали.

Я взял ствол. Провёл пальцами по каналу. Пять ниток стояли чисто, ровно, с правильным шагом. Шестая уходила на треть, потом обрывалась следом кривого реза.

– Бурт. Новый резец?

– Поставил. Могу пройти шестую заново. Но если новый резец сядет на середине, канавка будет двойная, и я её не выправлю.

Я подумал. Шестая канавка, пройденная плохо, портит весь ствол. Но если пройти её аккуратно новым резцом, точно по следу старого, можно спасти работу. Вопрос в том, хватит ли нового резца на одну оставшуюся нитку без скола.

– Дай мне резец.

Бурт протянул новый. Я провёл дар. Кромка чистая, свежая. Зерно мелкое, без трещин. Но я чувствовал то же самое слабое место, которое убило предыдущий. Углеродистая сталь, жёсткая закалка, хрупкость в самом основании кромки. Через четыре-пять ниток сядет. Но одна нитка, одна, ему по силам.

– Проходи. Медленно. Половину обычной подачи. Если услышишь хруст, выводи сразу.

Бурт кивнул. Зажал ствол. Выставил резец. Я остался стоять рядом и смотреть. Не потому, что мог чем-то помочь. Потому что Бурт работал увереннее, когда знал, что рядом кто-то, кто услышит ту же ноту металла, что и он.

Резец пошёл. Медленно. Стружка падала тонкой ниткой. Скрежета не было. Тишина, в которой слышно только ровное шипение стали по стали.

Бурт вывел резец. Снял ствол. Протянул мне.

Я провёл пальцами. Шестая нитка легла точно поверх недорезанной старой, чисто, без двойного следа. Все шесть ровные.

– Хорошо.

Бурт не улыбнулся. Но плечи у него чуть опустились, и это было больше любой улыбки.

– Доводка?

– Вечером. Дай мне два часа после ужина, и к утру одиннадцатый будет готов.

Бурт положил ствол на стеллаж. Рядом с десятым. Одиннадцать. Ещё два дня назад было десять.

Олаф нашёл меня на дворе.

Он шёл от ворот, тяжёлый, с ножом на поясе. Бельмо на левом глазу привычно блеснуло на солнце. Олаф не бегал, не торопился. Но по тому, как он сменил направление, завидев меня у колодца, я понял: не просто прогулка.

– Барон. Иг.

– Что?

– Функ вышел к забору. Третий раз. Иг видел с башни. Двадцать минут назад.

Я поставил ведро на край колодца. Вода плеснула на камень.

– Время?

– Примерно за полчаса до обеда. Иг записал: стоял две минуты, смотрел на тропу. Потом вернулся к Хорсту.

Третий раз. Три выхода к забору. Первый, два дня назад. Второй, вчера. Третий, сегодня. Каждый раз примерно в одно время. Каждый раз смотрел в одну сторону.

– Расписание, – сказал я.

Олаф не ответил. Он стоял и ждал.

– Олаф. Завтра. Фольк за навесом у второй печи. С утра. Тихо, как договорились. Скажи ему сегодня вечером. Никому больше.

– А если Функ не выйдет завтра?

– Тогда послезавтра. Фольк сидит каждый день в то же время, пока не увидит либо Функа у забора, либо кого-то на тропе. Если увидит человека, запоминает всё: лицо, одежда, рост, направление. Ничего не делает. Возвращается и рассказывает мне.

Олаф кивнул.

– А если человек подойдёт к забору?

– Тогда Фольк запоминает и уходит. Не задерживает, не окликает, не показывается. Нам нужно лицо, а не труп.

Олаф постоял ещё секунду. Потом повернулся и пошёл к казарме. Нога чуть дёрнулась на левом шаге, старое колено. Он никогда не говорил о нём.

Я стоял у колодца. Ведро остывало на камне. Где-то за кузней Грит чистил замок, я слышал тихое щёлканье пружины. Собака за стеной молчала. Ветер нёс запах печи, углей и чего-то кислого от литейки.

Три раза. Если это сигнал, связной должен его увидеть. Тропа проходит в ста пятидесяти шагах от забора, за кустами орешника. Человек, стоящий на тропе, может различить фигуру у забора, если знает, куда смотреть. Функ стоит две минуты. Достаточно.

Но если связной видит сигнал, почему не приходит к ручью? Потому что ручей уже засвечен. Потому что Иг на башне, дежурства у Кривого оврага, усиленный периметр. Связной со столичной выправкой заметил, что территория изменилась. Он ищет другой путь.

Или Функ просто выходит подышать. И я вижу расписание там, где есть только усталость.

Одно не исключает другого. Но третий выход в том же ритме, три дня подряд, слишком ровно для случайности.

После ужина я сел в кабинете за доводку.

Одиннадцатый ствол лежал на верстаке, чистый, нарезанный, ещё тёплый от кузни. Я закрыл дверь. Зажёг три свечи, потому что окно выходило на запад и света уже не хватало.

Провёл пальцами по каналу. Дар откликнулся сразу, привычно. Шесть ниток. Первые пять гладкие, ровные. Шестая, та самая, чуть грубее на входе, там, где новый резец подхватил след старого. Я толкнул дар в этот стык и ровнял пять минут, пока металл под пальцами не перестал цепляться.

Дальше. Казённый срез. Мелкие неровности, которые Бурт не мог убрать молотом. Выровнял. Внутренняя стенка у самого дульного среза, тонкая бороздка от зажима станка. Убрал.

Полчаса. Я откинулся на стуле и закрыл глаза. Дар тянул энергию, но не так, как год назад. Тогда полчаса работы с металлом выжимали меня до дрожи в руках. Теперь оставалась тяжесть за глазами и лёгкая тошнота, которая проходила минут через десять.

Ещё полчаса. Финальный проход от казны до дула. Ровно. Чисто.

Потом эфирит. Полоска на краю верстака. Медный переходный слой. Дар лёг в металл привычно, без сопротивления. Двадцать минут. К одиннадцатому разу стык перестал требовать усилий — просто ровно, и всё.

Одиннадцатый ствол готов.

Я положил его на стеллаж рядом с десятым. Одиннадцать стальных нарезных стволов. Завтра поставлю замок. Послезавтра пристреляю. Потом отдам Гриту. Нет. Пристрелка, потом три дня обкатки, потом Грит. Через пять дней у нас будет два капсюльных стрелка.

Сто шестьдесят три минус пять, которые Раст уже потратил сегодня. Сто пятьдесят восемь. Два стрелка по пять капсюлей в день. Пятнадцать дней на двоих, если больше никто не стреляет. Без ртути.

Я убрал инструменты. Вымыл руки в тазу. Вода была холодная и мутная от металлической пыли.

В дверь постучал Лор.

– Барон. Минуту?

– Заходи.

Лор сел. Достал свой листок. Привычный вечерний ритуал.

– Зир. Четыре подхода за день. Три, три, два, два минуты. Итого десять. Серт доволен: тигель держит температуру, шихта плавится нормально. Слиток будет завтра к вечеру, если ночь пройдёт без сбоев.

– Хорошо.

– Стрельбы. Шестой учебный день. Тим дал половинный расход. Осечек нет. Дорн починил замок, Бурт подтянул пружину с утра. Раст стрелял пять капсюлей, все попадания, четыреста шагов.

– Сколько осталось?

Лор посмотрел в листок.

– Сто пятьдесят восемь. Как вы и считали.

Я кивнул.

– Лор. Одиннадцатый готов. Завтра ставлю замок. Послезавтра пристрелка. Через пять дней Грит.

Лор записал. Потом поднял голову.

– Функ.

– Олаф уже сказал. Третий раз.

– Фольк?

– С завтрашнего утра. За навесом. Тихо.

Лор помолчал. Потом сказал то, о чём я сам думал весь вечер:

– Барон. Если связной сменил место, значит, он знает, что ручей опасен. Значит, кто-то ему сказал, или он сам видел. В любом случае он осторожнее, чем мы думали. Фольк может просидеть за навесом неделю и не увидеть ничего.

– Может. Но если Функ подаёт знак, а мы его не видим, мы теряем единственный шанс понять, кто стоит за линией. Неделя у навеса дешевле, чем одна пропущенная встреча.

Лор не спорил. Он записал и убрал листок.

– Барон. Последнее. Эверт просил передать: завтра утром он покажет вам четвёртую прожилку. Глубже и толще, чем первые три.

– Знаю. Он сказал.

Лор встал.

– Спокойной ночи.

Он вышел. Я остался один. За окном темнело. Где-то во дворе Олаф делал обход, я слышал его шаг: тяжёлый, ровный, с задержкой.

Одиннадцать стволов. Четырнадцатый слиток к завтрашнему вечеру. Образец маркировки лежит в ящике стола. Завтра Эверт закроет серебряную стенку рогожей и досками. Послезавтра двое шахтных рабочих спустятся ставить подъём и увидят западный штрек без серебра, но с водой и странной занавесью. Им хватит любопытства на три дня, потом привыкнут. Если Олаф объяснит правильно.

А через десять дней от Марта придёт ответ. Или от Ара. Или от Ренарда. Что-нибудь из трёх линий дойдёт первым, и я узнаю, легла ли коронная печать на те десять страниц, которые мы оставили в чужом сейфе.

Петух за стеной молчал. Рано.

Я встал, задул свечи и лёг. Кровать скрипнула. Потолок с трещинами, тот же. Запах угля, металлической пыли, дыма.

Завтра замок на одиннадцатый. Завтра Эверт покажет четвёртую прожилку. Завтра Фольк сядет за навес. Завтра Серт и Зир дотянут тигель. Завтра вода в штреке поднимется ещё, и послезавтра Эверт начнёт ставить подъём.

Пять пунктов из моего списка. Первый закрыт: одиннадцатый ствол готов. Второй ждёт тигля: пробная плавка руды через два дня, если Зир восстановится. Третий лежит на бумаге: маркировку Бурт набьёт, когда я скажу. Четвёртый зависит от Марта, а Март ещё на полпути к Серой Броде. Пятый зависит от всех сразу.

Сон пришёл быстрее, чем вчера. Тело устало честно: дар, шахта, кузня, три часа на ногах без перерыва. Голова ещё считала, но уже медленно, тихо, и цифры размывались, пока не остался только ровный гул печи, которая работала в ночи без меня, потому что Серт умел держать огонь один.