Бурт поднял молот и ударил.

Стальной слиток лежал на наковальне, разогретый до вишнёвого свечения. Молот обрушился на поверхность с тяжёлым звоном, и металл поддался. Не растёкся, как бронза. Не раскололся, как чугун. Сжался, расплющился и тут же будто оттолкнул молот обратно.

– Упругий, – сказал Бурт. – Пружинит. Бронза ложится мягко, как масло. Эта штука сопротивляется.

Второй удар. Третий. Слиток расплющивался медленно, неохотно, как будто ему не хотелось менять форму. Бурт бил ровно, тяжело, привычным ритмом, которым ковал подковы и аркебузные обоймы тысячу раз. Но после пятого удара остановился и вытер лоб.

– Барон. Он стынет быстрее бронзы.

Я подошёл. Коснулся слитка даром. Кристаллическая решётка уже перестраивалась: аустенит переходил в перлит, металл твердел, становился хрупким. Ещё два-три удара холодным, и пойдут трещины.

– Обратно в горн. Греть до вишнёвого, не выше. Если перегреешь, зерно вырастет, и при ковке потрескается.

– Вишнёвый это сколько?

– Когда цвет тёмно-красный, почти коричневый. Не оранжевый. Не жёлтый. Тёмно-красный.

Бурт положил слиток в горн обратно. Зир подал поток воздуха в нижнюю часть, угли засветились. Через три минуты слиток снова налился тёмным красным светом.

Бурт вытащил щипцами. Ударил. Раз, два, три, четыре. Металл ложился лучше, растягивался. Но на шестом ударе слиток побледнел, и я услышал слабый щелчок. Микротрещина. Невидимая глазу, но мой дар видел её отчётливо: линия разрыва прошла по границе зёрен, где углерод сконцентрировался неравномерно.

– Стоп.

Бурт замер с поднятым молотом.

– Трещина, – сказал я. – Внутренняя. Не видно снаружи, но она есть. Если продолжишь, развалится.

Бурт опустил молот. Посмотрел на слиток. Повертел в щипцах, изучая поверхность. Потом положил на наковальню и присел рядом.

– Барон. С бронзой такого не было. Бронза прощает. Перегрел, недогрел, ударил криво, всё равно ложится. Эта... – он постучал пальцем по остывающему слитку, – эта не прощает.

– Не прощает, – согласился я. – Сталь требует точности на каждом этапе. Температура, сила удара, скорость ковки, скорость остывания. Один неверный параметр, и заготовка уходит в брак.

– Сколько проб нужно?

Я посмотрел на трещину. Дар показывал проблему: неравномерное распределение углерода. Слиток из тигля остывал снаружи внутрь, и углерод мигрировал к центру, создавая зоны с разной твёрдостью. При ковке эти зоны работали как точки излома.

– Минимум пять. Каждый раз меняем один параметр: температуру нагрева, количество ударов между подогревами, толщину заготовки. И после ковки нужно закалить. Нагрел, опустил в масло, потом отпустил при низкой температуре. Три этапа, каждый критичен.

– Пять слитков. Пять дней плавки. Неделя ковки на каждый. Это...

– Долго. Знаю. Поэтому будем работать параллельно. Зир плавит утром, ты куёшь после обеда. Каждый день новый слиток и новая проба на вчерашнем.

Бурт кивнул. Взял бракованный слиток и отнёс к стене, положив рядом с чугунным обломком от первой неудачной плавки. Коллекция ошибок росла. На «Прометее» такую коллекцию называли «музеем брака», и она стояла у входа в каждый цех, чтобы новый мастер видел, к чему приводит небрежность.

Здесь музей пока помещался на одном камне. Но я знал: он вырастет.

Март приехал к полудню.

Я услышал его раньше, чем увидел: скрип колёс, храп лошади, голос Криса у ворот. Потом шаги по двору. Быстрые, неровные. Март всегда ходил так, когда привозил плохие новости: торопился, как будто слова жгли ему рот.

Он вошёл в кабинет. Сел без приглашения. Достал из-за пазухи свёрнутый лист и положил на стол.

– Барон. Рост не прошёл мимо.

Я развернул лист. Рисунок: участок тракта между Серой Бродой и Волчьей Пастью. Крестиками отмечены пять точек.

– Мой человек в Серой Броде, – сказал Март. – Тот, при постоялом дворе. Он не просто спрашивал, он ездил по тракту сам. Два дня назад видел дым за Кривым оврагом. Лагерь. Не караванный, не охотничий. Маленький, аккуратный. Пять лошадей привязаны в подлеске. Двое людей у костра, третий стоял на скале и смотрел на восток. Мой человек не подходил близко. Умный. Развернулся и поехал обратно.

Кривой овраг. Я посмотрел на карту. Полтора дня пути от Валье. Место неудобное для засады: склоны пологие, лес редкий, тракт просматривается далеко. Но удобное для наблюдения. Скала, о которой говорил Март, возвышалась над окрестностями на двадцать саженей. С неё видно и в сторону Серой Броды, и в сторону Валье. Идеальный наблюдательный пост.

– Рост ждёт, – сказал я.

– Ждёт. Не атакует, не прячется. Стоит лагерем на тракте и смотрит. Вопрос: чего ждёт.

– Обоза.

Март кивнул.

– Двенадцать телег с селитрой. Шесть солдат охраны. Через десять дней они пройдут мимо Кривого оврага. Рост стоит именно там, где обоз будет наиболее уязвим. Случайность?

– Нет.

– Нет. – Март помолчал. – Барон. Откуда Рост знает про обоз?

Вопрос, который я уже задавал себе. Селитряный обоз был в приписке Ренарда, адресованной лично мне. Казначей Велль отправлял его по обычным каналам, без секретности: это государственная поставка, не тайная операция. Маршрут – королевский тракт, расписание – открытое. Любой чиновник в канцелярии знал сроки. Любой писарь, любой кладовщик, любой солдат охраны мог обмолвиться в таверне.

Но Рост не просто знал. Он знал достаточно, чтобы выбрать позицию на тракте за десять дней до прибытия обоза. Это означало источник не в канцелярии, а ближе. В Совете Гильдии, который слышал о «коронном снабжении» на заседаниях. Или при дворе.

– У Роста есть кто-то в столице, – сказал я. – Ренард предупреждал: он знал о законе о магах без знаков до голосования.

– Значит, предупреждение дошло. И маршрут обоза тоже.

– Да.

Март потёр шрам на подбородке.

– Барон. Ещё одно. Мой человек говорит: трое у костра были в дорожном. Но двое других, которых он не видел, могли стоять дальше в лесу. Он считал лошадей, не людей. Пять лошадей. Но один человек мог прийти пешком.

Пять или шесть. Или четыре. Неточные данные, неполная картина. Разведка в мире без биноклей, раций и спутников. Человек на лошади, который издалека считает дымы и привязанных коней.

– Март. Мне нужно точное число. И нужно знать, есть ли среди них маги.

– Как узнать, маг или нет, если он сидит у костра?

– Никак. Если не увидишь, как он колдует. Но Зир мог бы. Аэромант чувствует эфирные следы других магов на расстоянии. Он говорил мне: на пятьдесят шагов может отличить мага от обычного человека по «запаху» маны.

– Зир. – Март посмотрел на меня. – Вы хотите отправить мага из баронства на тракт?

– Нет. Зир нужен здесь, для плавки. Но я хочу, чтобы Раст, когда выйдет, прошёл мимо Кривого оврага и подтвердил: лагерь на месте, число людей, лошади, оружие. Раст умеет наблюдать. У него глаз стрелка.

– Раст выходит завтра?

– Завтра утром. С Гритом, Фольком и Тимом. Четверо с нарезными стволами. Официально – встретить обоз на развилке за Серой Бродой. Неофициально – проверить лагерь Роста и понять, с чем мы имеем дело.

– Четверо стрелков против Роста и его четверых магов.

– Четверо стрелков, которые стреляют на четыреста шагов. Маг начинает чувствовать угрозу на ста пятидесяти. Между ста пятьюдесятью и четырьмястами – зона, в которой стрелок убивает, а маг даже не понимает, откуда пришла пуля.

– Это если стрелок увидел мага первым.

– Именно. Поэтому Раст наблюдает, а не атакует. Если лагерь на месте, если люди те же, если ничего не изменилось, он проходит мимо и встаёт на развилке. Обоз подходит, Раст присоединяется к охране. Двенадцать телег идут через Кривой овраг с четырьмя нарезными стрелками на прикрытии. Если Рост ударит, мы готовы. Если не ударит, обоз проходит, и мы знаем, что Рост всё ещё ждёт.

Март помолчал. Посмотрел на карту. На крестики, которыми его человек отметил лагерь.

– Барон. А если он ждёт не обоз?

– Тогда что?

– Вас. Вы ездите в Серую Броду. Март ездит. Олаф ездил. Крис ездил. Тракт между Валье и Серой Бродой – ваша главная дорога. Единственная дорога, по которой идут все: люди, товары, письма. Рост мог встать на ней не ради обоза, а ради перехвата. Любой, кто выедет из Валье, пройдёт мимо Кривого оврага.

Я замолчал.

Март был прав. Обоз был очевидной целью, и именно поэтому она могла быть ложной. Рост стоял на тракте, как паук в центре паутины. Любое движение по нити достигало его.

– Тогда Раст и его люди должны идти не по тракту, – сказал я.

– Не по тракту?

– Через лес. Северным склоном, через Бурелом и вниз к ручью за Кривым оврагом. Оттуда на тракт, уже западнее лагеря. Дольше на полдня, но Рост их не увидит.

– Раст знает лес?

– Раст охотился здесь. Он знает каждую тропу.

Март кивнул. Встал. Потом сказал:

– Барон. Мне возвращаться в Серую Броду?

– Да. Завтра, с утра. Мне нужны глаза на тракте. Твой человек при постоялом дворе пусть смотрит, кто проезжает. Любой незнакомец, любая группа, любой маг. Если увидит Роста в городе, немедленное сообщение.

– Понял.

– И Март. Будь осторожен. Ты проедешь мимо Кривого оврага.

Март усмехнулся. Без веселья.

– Я торговец, барон. Торговцы ездят по тракту каждый день. Рост не станет трогать торговца. Ему нужна цель покрупнее.

– Рост фанатик. Фанатики не всегда разбираются в размерах цели.

Март не ответил. Кивнул и вышел.

После обеда я вернулся к стали.

Второй тигель остывал на каменной плите. Зир отдыхал у стены, серый, с закрытыми глазами. Пять часов дутья, как вчера. Печь работала ровно, шамотная футеровка держала. Температура поднялась до полутора тысяч, и в этот раз я контролировал углерод с первой минуты. Известняк добавлял порциями, по горсти, отслеживая даром каждое изменение в расплаве. Углерод падал медленно: четыре процента, три, два, один, семь десятых.

Семь десятых. Я остановил процесс в той же точке, что вчера. Стабильность. Воспроизводимость. Два одинаковых слитка подряд означали, что процесс можно повторять.

На «Прометее» это был бы смехотворно маленький масштаб: пять фунтов стали в день, ручная загрузка, визуальный контроль. Заводской тигельный цех выдавал тонну за смену. Но здесь не было завода, не было термопар, не было спектрального анализа. Здесь был один человек с даром, который видел кристаллическую решётку, и один аэромант, который давал температуру. Двое людей вместо целого цеха.

Слиток остыл до тёмно-красного. Я сбил шлаковую корку. Чистый металл под ней, с тем же синеватым отливом. Взял молоток, ударил. Тот же чистый звон, та же вмятина без трещин.

Хорошо.

– Бурт. Этот не трогай. Оставь на завтра. Сегодня работаем с вчерашним.

– С бракованным?

– С бракованным. Я хочу понять, можно ли залечить трещину даром, или слиток уже мёртвый.

Бурт достал вчерашний слиток из угла. Положил на наковальню. Я положил ладонь на поверхность и вошёл даром.

Трещина была на месте. Линия разрыва длиной в два пальца, глубиной в полтора. Края разошлись на толщину волоса. Вокруг трещины зерно крупное, рыхлое: здесь металл перегрелся и потерял структуру.

Я начал работать. Медленно, осторожно, как хирург. Дар проникал в трещину и сдвигал атомы железа обратно, закрывая разрыв. Не сварка, не пайка. Перестройка решётки. Я соединял разорванные связи одну за другой, восстанавливая целостность кристалла. Одновременно перераспределял углерод вокруг трещины: выравнивал концентрацию, убирал зоны хрупкости.

Работа тонкая. На каждый палец длины трещины уходило десять минут и заметный кусок маны. Через полчаса трещина закрылась. Через час я выровнял зерно в области ковки, сделав его мельче и однороднее.

Мана просела до трети. Голова гудела. Но слиток был цел.

– Бурт. Грей. И на этот раз бей легче. Частые мелкие удары, не тяжёлые. И грей чаще. После каждых четырёх ударов обратно в горн.

Бурт положил слиток в горн. Выждал. Достал. Ударил. Раз, два, три, четыре. Обратно. Выждал. Достал. Раз, два, три, четыре. Обратно.

Ритм. Медленный, дробный, непривычный. Бурт ковал бронзу длинными сериями, по десять-пятнадцать ударов, не снимая с наковальни. Со сталью так нельзя: она остывает вдвое быстрее и не прощает работу холодным молотом.

После часа слиток вытянулся в полосу длиной в локоть и шириной в четыре пальца. Ровная, без трещин, с гладкой поверхностью. Дар подтвердил: структура цела. Зерно мелкое, равномерное. Готова к дальнейшей ковке.

– Получилось, – сказал Бурт.

Он стоял, облокотившись на молот, и смотрел на полосу. Пот тёк по лбу, борода потемнела от влаги. Руки подрагивали от усталости.

– Получилось. Но медленно. Час на полосу. Ствол из такой полосы – это ещё три-четыре часа ковки, плюс высверливание канала, плюс финишная обработка.

– На «Прометее» стволы точили на токарном станке за двадцать минут.

– У нас нет токарного станка.

– У нас есть резцовый станок и дар. Я выжгу канал в стальной заготовке так же, как выжигал в бронзовой. Структура стали плотнее, потребуется больше маны, но принцип тот же.

Бурт кивнул. Положил молот. Посмотрел на полосу, потом на свои руки.

– Барон. Бронзу я ковал год. Год, чтобы научиться делать хороший ствол. Сталь... я пока не чувствую её. Она живая. Она отвечает на каждый удар. Бронза молчит, а эта звенит, пружинит, сопротивляется. Нужно время, чтобы понять, как с ней разговаривать.

– Время у тебя есть. Первые три слитка – учебные. Ломай их, пережигай, перековывай. Учись. Когда четвёртый слиток ляжет на наковальню, ты должен знать сталь так, как знаешь бронзу.

– Четвёртый слиток через три дня.

– Через три дня. А пока коронное производство не останавливается. Серт льёт бронзовые стволы. Хорст делает формы. Я впаиваю эфирит. Стальная линия идёт параллельно, не вместо.

Бурт ушёл к горну. Я остался у наковальни, глядя на стальную полосу.

Первая стальная заготовка, прошедшая ковку без разрушения. На Земле это был бы неинтересный кусок конструкционной стали, годный для гвоздей. Здесь это был материал, из которого через неделю может родиться оружие, которого мир ещё не видел.

Если Рост не ударит раньше.

Вечером Раст пришёл за инструкциями.

Худощавый, молчаливый, с нарезной аркебузой за спиной. Самый молодой солдат в группе Лора, ставший лучшим стрелком баронства. Лор говорил: «У Раста глаз, которому не научишь. Либо есть, либо нет. У него есть».

Раст стоял в кабинете и слушал. Не перебивал. Не задавал лишних вопросов. Ждал, пока я закончу.

– Маршрут, – я показал на карту. – От Валье идёшь северным склоном, через Бурелом. Тропа есть, но заросшая. На второй день выходишь к ручью за Кривым оврагом. Оттуда смотришь.

– Что ищу?

– Лагерь. Пять человек, пять лошадей. Стоят у скалы за Кривым оврагом, на восточном берегу ручья. Наблюдательный пост на скале. Предположительно Рост и четверо магов без знаков.

Раст кивнул. Глаза не изменились. Для него это была задача, а не угроза.

– Правила, – продолжил я. – Не приближаться ближе трёхсот шагов. Не вступать в контакт. Не стрелять, пока не стреляют в тебя. Наблюдать: число людей, расположение, лошади, оружие, поведение. Любые признаки магии. Потом обойти лагерь с севера и выйти на тракт западнее. Дальше – к Серой Броде, к развилке, ждать обоз.

– Если лагеря нет?

– Если лагеря нет, значит они ушли. Куда – неизвестно. Тогда ты идёшь к развилке и ждёшь обоз, как и планировали. Но будь настороже. Если лагерь снялся, Рост уже в движении, и направление может быть любым.

– Если увижу, что они готовятся к атаке?

Я посмотрел на него. Раст не спрашивал из страха. Он спрашивал, чтобы знать границы разрешённого.

– Если они атакуют обоз или кого-то из наших, стреляй. В Магов в первую очередь. Раст, ты знаешь дистанции. Сто пятьдесят шагов – маг начинает чувствовать. Ты стреляешь с четырёхсот. У мага нет шанса поставить щит, если он не знает, что в него целятся.

– А если они атакуют нас? Меня, Грита, Фолька, Тима?

– Если Рост и четверо магов нападут на четверых стрелков, не принимай ближний бой. Отходи. Стреляй на отходе. Вы стоите дороже, чем любая засада Роста. Ваши жизни и ваши стволы – приоритет. Если уходите без потерь и без стволов – это поражение. Если уходите без потерь и со стволами – это ничья. Если уходите без потерь, со стволами и с убитым магом – это победа.

Раст кивнул. Коротко, спокойно. Повернулся к двери.

– Раст.

Он остановился.

– Грит, Фольк и Тим слушают тебя. Не потому что я приказал, а потому что ты лучший. Держи их близко. И не геройствуй. Мне нужен живой лучший стрелок, а не мёртвый герой.

– Понял, барон.

Он вышел. Тихо, как вошёл. Я смотрел на закрывшуюся дверь и думал: двадцать лет. Ему двадцать лет. На Земле он был бы студентом второго курса, который спорит с преподавателем о теории упругости. Здесь он был человеком, который через сутки пойдёт через лес с ружьём, чтобы разведать позицию пятерых магов-убийц.

Мир, который я строил, требовал таких людей. И мне нужно было сделать так, чтобы этот мир стоил их жизней.

Ночью я не спал.

Не потому что не хотел. Потому что голова не отпускала. Сталь, Рост, обоз, Март, Раст. Пять нитей, сплетённых в узел, который я пытался распутать, лёжа на узкой кровати в кабинете.

Сталь. Второй слиток готов, первый успешно прошёл ковку после лечения трещины даром. Но лечение трещины – не метод. Это костыль. Если каждый слиток будет трескаться, и каждый придётся лечить вручную, производство стали останется привязанным ко мне, как впайка эфирита. Нужен метод ковки, который не даёт трещин. Нужна правильная температура, правильный ритм, правильная закалка. Нужен мастер, который чувствует металл так, как Бурт чувствует бронзу.

Бурт научится. Он учился всему, что я ему давал, с упорством, которое я не встречал ни у одного инженера на Земле. Но ему нужно время. Время, которого у нас могло не быть.

Рост. Пять теней на тракте. Лагерь у Кривого оврага. Наблюдательный пост на скале. Что он видит оттуда? Тракт в обе стороны. Караваны, торговцев, конных. Обоз, когда он придёт. Курьеров, когда они проедут. Всё движение между Валье и миром.

Рост не ударил за семь дней. Он ждёт. Фанатик, который умеет ждать – опаснее фанатика, который бросается вперёд. Бросающийся предсказуем. Ждущий выбирает момент.

Обоз. Десять дней до прибытия. Двенадцать телег с селитрой. Если Рост уничтожит обоз, у нас останется запас пороха на три-четыре недели. Стрельбы, учебные расходы, боевой резерв. Месяц. Через месяц стволы превратятся в дубины.

Эфиритовый порох? Запас есть, но он дорогой. Каждый выстрел с эфиритовым порохом тратит эфирит, который нужен для впайки. Это как жечь деньги, чтобы согреться: работает, но недолго.

Селитряные ямы? На Земле они давали первую селитру через четыре-шесть месяцев. У нас нет четырёх месяцев. У нас есть три недели, пока текущий запас не закончится.

Природная селитра в шахте? Эверт упомянул белую корку на стенах третьего яруса. Если это калиевая селитра, осевшая из грунтовых вод, её можно соскоблить, растворить, выпарить и получить чистый продукт. Но сколько там? Фунт? Пуд? Неизвестно. Нужно проверить.

Я встал. Зажёг свечу. Достал чистый лист.

Написал: «Автономное снабжение селитрой. Три направления.»

Первое. Природные отложения в шахте. Проверить объём. Задача Эверту: третий ярус, западная стенка, соскрести образцы, принести.

Второе. Селитряные ямы. Начать немедленно. Компост, зола, известь, моча. Ямы в тёплом месте (у стены литейки, где грунт прогревается от печей). Первый урожай через четыре-пять месяцев, но начинать нужно сейчас.

Третье. Закупка через Марта. Мелкие партии у алхимиков, аптекарей, фермеров. Селитру используют для засолки мяса, для удобрений, для выделки кож. Она есть в каждом городе, маленькими порциями. Если собрать по фунту из двадцати мест, будет двадцать фунтов. Двадцать фунтов – это сто выстрелов.

Сто выстрелов. Смешная цифра для армии. Серьёзная цифра для баронства, которому, может быть, придётся воевать через десять дней.

Я отложил перо. Посмотрел на свечу. Пламя дрожало от сквозняка из окна.

Рост сидел на тракте и ждал. Я сидел в кабинете и считал. Два человека, разделённые полутора днями пути. Один из нас ошибётся. Один неверный расчёт, одно неправильное решение – и цена будет измеряться не в слитках и не в фунтах.

В жизнях.

Утром Раст ушёл.

Тихо, до рассвета. Я стоял у ворот и смотрел, как четыре фигуры растворяются в предрассветном тумане. Раст впереди, нарезная аркебуза за спиной, патронташ на поясе. За ним Грит, коренастый и молчаливый. Фольк, неторопливый и надёжный. Тим, собранный, с привычкой держать взгляд на местности, а не на людях.

Они не шли по тракту. Свернули направо, к северному склону, и исчезли в зарослях. Бурелом – полоса густого леса на гребне, которую местные обходили стороной, потому что лошади вязли в подлеске. Пешком пройти можно, но медленно. Раст знал дорогу. Он часто охотился здесь с аркебузой и нарезным стволом.

– Вернутся, – сказал Олаф, стоявший рядом. Не вопрос. Утверждение.

– Вернутся, – повторил я.

Потому что если не вернутся, я потеряю не четверых стрелков. Я потеряю идею, что обычные люди могут стоять против магов и побеждать. Идею, которая стоила больше, чем все стволы в арсенале.

Третий день без Раста. Третий тигель. Третий слиток.

Зир работал как часы. Три часа дутья утром, три после обеда. Между сменами лежал на лавке в тени и пил воду. Серое лицо, дрожащие пальцы. Но каждый раз поднимался, вставал к фурме и давал поток. Ровный, горячий, стабильный.

– Зир. Ты можешь продолжать так каждый день?

– Могу. Это тяжело, но я чувствую, как мана восстанавливается за ночь. Каждое утро чуть больше, чем вчера. Как мышцы после тренировки. Через неделю буду держать шесть часов без перерыва.

– Не нужно. Три и три. Стабильность важнее рекордов.

Он кивнул. Закрыл глаза. Через минуту уснул. Привычка, которая появилась за последние дни: засыпать мгновенно, как только заканчивалась работа. Организм экономил каждую минуту отдыха.

Я смотрел на него и думал: полтора года назад он был пленным мальчишкой из Каррена, которого я не знал куда деть. Сейчас без него Валье не могло плавить сталь. Один аэромант с «бесполезным» даром делал больше для промышленной революции, чем десять боевых магов третьего круга.

Вот она, ирония магократии. Тысячу лет Гильдия ценила магов по силе боевого дара: фаерболы, каменные шипы, щиты. Маги с «мусорными» способностями считались отбросами. Аэромант, гидромант, маг малой манипуляции. Бесполезные.

А потом пришёл инженер, который увидел, что «бесполезный» дар может двигать воздух, плавить сталь, чистить порох и менять мир.

На четвёртый день пришла записка от Раста.

Через мальчишку-посыльного, которого Крис поставил на развилке. Мальчишка прискакал на неосёдланной лошади, потный, пыльный, с горящими глазами.

– Барон! От старшего стрелка Раста!

Клочок бумаги, свёрнутый трубкой. Почерк Раста – крупный, неуклюжий. Он учился писать полгода назад и до сих пор каждая буква давалась ему, как каждый выстрел: с полной концентрацией.

«Лагерь на месте. Видел четверых. Пятый на скале. Двое в плащах мага, трое в дорожном. Лошадей пять. Костёр днём и ночью. Ведут себя спокойно. Не прячутся. Как будто ждут. Никого не трогали. Караван прошёл мимо, не тронули.

Мы прошли лесом. Они нас не видели. Стоим на развилке. Обоз через шесть дней по расписанию.

Раст.»

Четверо внизу, пятый на скале. Двое в плащах мага. Не прячутся.

Я перечитал записку и положил на стол.

Двое в плащах мага. Рост тоже маг – не фронтовой пиромант и не щитовик, а человек Совета, который держит контур и стягивает вокруг себя других. Значит, двое в магических плащах – это маги. И ещё двое рядом с ним тоже могут быть магами, просто без опознавательных одежд.

Пятеро. Рост и четверо спутников. Четверо из них точно боевые. Сам Рост опасен не только даром, но тем, как держит и ведёт остальных.

«Ведут себя спокойно. Не прячутся. Как будто ждут.»

Именно. Ждут. Вопрос: чего?

Караван прошёл мимо, и они его не тронули. Это не грабители. Грабители берут всё, что проезжает. Рост ждал конкретную цель. Обоз. Или что-то ещё.

– Лор.

Он вошёл через минуту. Прочитал записку. Лицо спокойное, профессиональное. Офицер читает разведдонесение.

– Подтверждение, – сказал он. – Лагерь стационарный. Не перемещаются. Значит, цель привязана к тракту.

– Обоз.

– Обоз. – Лор сел за стол, достал свою тетрадь. – Шесть дней до прибытия. Рост стоит на позиции, которая позволяет перехватить обоз на марше. Рост и четверо магов хватит, чтобы уничтожить двенадцать телег с охраной из шести мечников.

– Раст на развилке. Четыре нарезных ствола. Если он присоединится к обозу, баланс меняется.

– Меняется, но не кардинально. Четверо стрелков против Роста и его четверых магов на открытом тракте. Если маги ударят одновременно, стрелки не успеют отработать всех до контратаки. Нужно преимущество.

– Какое?

– Позиционное. Раст должен знать точку засады заранее. Если он займёт позицию на склоне выше тракта, на трёхстах-четырёхстах шагах от места, где Рост будет атаковать, у него будет время на два-три выстрела до того, как маги поймут, откуда стреляют.

– Раст это знает. Он охотник. Позицию выберет сам.

– Но он не знает точное место засады. Рост может ударить в любой точке между Кривым оврагом и Волчьей Пастью. Это четыре часа тракта. Раст не может прикрыть четыре часа.

Лор был прав. Раст мог занять позицию на одном участке тракта, но если Рост ударит на другом, стрелки будут далеко.

– Нужно сузить зону, – сказал я. – Нужно знать, где именно Рост планирует атаковать. Или заставить его атаковать там, где мы хотим.

– Заставить?

– Маршрут обоза можно изменить. Если обоз свернёт с основного тракта на северную тропу перед Кривым оврагом, Рост либо ударит раньше, пока обоз на тракте, либо бросится догонять. В обоих случаях он покинет подготовленную позицию. А Раст будет стоять на тракте, на точке, которую Рост считает безопасной.

Лор посмотрел на меня.

– Барон. Вы предлагаете использовать обоз как приманку.

– Я предлагаю дать обозу безопасный маршрут и одновременно вывести Роста из равновесия. Если обоз уйдёт с тракта, Рост потеряет контроль. Фанатик, потерявший контроль, совершает ошибки.

– А если он не погонится? Если отпустит обоз и останется ждать следующую цель?

– Тогда обоз пройдёт безопасно, и мы получим селитру. А Рост будет стоять на тракте, наблюдая пустую дорогу, пока мы решим, что с ним делать.

Лор записал. Закрыл тетрадь.

– Хорошо. Я напишу инструкцию для Раста. Отправим с мальчишкой завтра утром. Раст должен встретить обоз за Серой Бродой и увести с тракта на северную тропу до Кривого оврага. Дальше обоз идёт лесом через Бурелом, выходит на восточный тракт и приходит в Валье с севера. Дольше на два дня, но мимо засады Роста.

– И Раст с людьми остаётся на тракте, – добавил я. – На высотах выше лагеря Роста. Наблюдает. Если Рост снимется и двинется за обозом, Раст работает по магам с дальней позиции. Если Рост останется, Раст отходит к обозу и идёт вместе.

– Понял. Пишу.

Бурт принёс стальную полосу на закалку.

Третий слиток, перекованный за четыре часа. Ровная, длинная, без видимых трещин. Бурт учился быстро. Ритм ковки стал увереннее: четыре удара, горн, четыре удара, горн. Он ещё не чувствовал сталь так, как чувствовал бронзу, но перестал ломать.

– Закалка, – сказал я. – Смотри и запоминай.

Корыто с маслом стояло на площадке перед кузней. Льняное масло, тёмное, густое. Не вода. На Земле закалку клинков в воде считали дилетантской: слишком резкий перепад температуры, и трещины гарантированы. Масло охлаждало медленнее, давая стали время перестроить решётку без внутренних напряжений.

Бурт нагрел полосу до вишнёвого. Я подтвердил даром: структура аустенитная, зерно мелкое, равномерное. Момент для закалки.

– Опускай. Ровно, без рывков. Вся полоса целиком.

Бурт опустил полосу в масло. Шипение, столб густого дыма, запах горелого льна. Масло вокруг стали забурлило. Я следил даром: кристаллическая решётка перестраивалась. Аустенит переходил в мартенсит, жёсткую, напряжённую структуру. Металл твердел. Становился прочным, упругим, но хрупким.

– Достаём.

Полоса вышла из масла чёрная, в подтёках. Я взял её щипцами и положил на наковальню. Ударил молотком легко, пробно. Звон. Высокий, звонкий, стеклянный. Закалённая сталь.

– Теперь отпуск, – сказал я. – Без отпуска она хрупкая, как стекло. Разобьётся от первого серьёзного удара. Отпуск снимает внутренние напряжения, делает металл вязким.

– Как?

– Нагрев до невысокой температуры. Не до вишнёвого, до жёлтого. Соломенно-жёлтого. Потом медленное охлаждение на воздухе.

Бурт положил полосу в горн. Я контролировал даром. Температура поднималась: сто, двести, триста градусов. Мартенсит начинал отпускаться: внутренние напряжения уходили, решётка перестраивалась в более стабильную форму. При трёхстах градусах поверхность полосы окрасилась в соломенно-жёлтый цвет, как тонкая плёнка окисла.

– Достаём. Кладём на камень. Пусть остывает сама.

Бурт достал полосу. Положил на каменную плиту. Мы стояли и смотрели, как цвет менялся: жёлтый потемнел до коричневого, потом до синего, потом до серого. Металл остывал, и с каждым градусом становился всё ближе к тому, чем должен быть: прочным, упругим, вязким. Пружинящим, но не ломким.

Когда полоса остыла, я взял её в руки. Попробовал согнуть. Полоса спружинила и вернулась в исходное положение. Я согнул сильнее. Упругое сопротивление, потом медленная деформация, но без хруста, без трещин. Отпустил. Полоса осталась чуть согнутой, но цела.

Бурт взял полосу. Повертел в руках. Согнул. Разогнул. Стукнул молотком. Звон, но уже не стеклянный. Глубже, мягче.

– Другой металл, – сказал он. – До закалки одно, после другое.

– Закалка и отпуск. Два процесса, которые превращают мягкую заготовку в рабочий инструмент. Или в оружие. Клинок из такой стали будет держать заточку неделю. Ствол из такой стали выдержит тысячу выстрелов, не раздуваясь.

– Тысячу, – повторил Бурт.

У бронзового ствола ресурс был пятьсот-семьсот выстрелов. Потом канал разбивало, точность падала, стенки истончались. Тысяча выстрелов из стального ствола означала вдвое больший срок службы. Вдвое меньше работы на замену. Вдвое больше стрельб на обучение.

– Барон, – сказал Бурт. – Четвёртый слиток завтра. Я готов.

– Готов?

– Три слитка я ломал. Теперь знаю, где граница. Четвёртый выйдет.

Я посмотрел на него. Рыжая борода, широкие плечи, закопчённые руки. Кузнец, который за три дня прошёл путь, который на Земле занимал у подмастерья полгода. Не потому что он был гением. Потому что у него не было полугода.

– Завтра, – сказал я. – Четвёртый слиток. И если он выйдет без трещин, послезавтра я попробую впаять эфирит.

– В сталь.

– В сталь. Градиентный слой между стальной стенкой и эфиритовой полоской. Я не знаю, как сталь примет эфирит. Бронза мягкая, она обтекает вставку, обнимает. Сталь жёсткая. Она может отторгнуть.

– А если отторгнет?

– Тогда буду искать другой способ. Может быть, паз в стенке ствола, эфирит вкладывается и фиксируется медной накладкой. Может быть, эфиритовый порох вместо вставки. Может быть, что-то третье, чего я пока не вижу.

– Вы всегда видите, барон.

– Нет. Я вижу проблему и ищу решение. Иногда решение приходит сразу. Иногда на десятой попытке. Но оно всегда приходит, если не прекращать искать.

Бурт кивнул. Взял полосу и отнёс к стеллажу, где лежали заготовки. Положил аккуратно, отдельно от бронзовых. Первая стальная заготовка, прошедшая полный цикл: плавку, ковку, закалку, отпуск. Пока не ствол. Пока просто полоса металла. Но полоса, которая через неделю могла стать оружием нового поколения.

Если Рост даст эту неделю.

Вечером я сидел в кабинете и писал.

Не чертежи. Не расчёты. Письмо.

«Ренарду.

Через канал Марта. Срочно.

Рост с четырьмя спутниками стоит лагерем у Кривого оврага, на тракте между Серой Бродой и Валье. Позиция наблюдательная: скала с обзором тракта в обе стороны. Не нападает, не прячется. Ждёт.

Считаю вероятной целью казённый обоз с селитрой. Маршрут обоза изменён: обоз пройдёт северной тропой, минуя засаду. Мои стрелки на позиции.

Прошу:

Первое. Установить источник Роста в столице. Он знал о законе до голосования. Он знает маршрут обоза. Кто-то передаёт ему информацию из Совета или канцелярии.

Второе. Передать Вейну: охрана обоза из шести мечников недостаточна. Любая будущая поставка должна идти с усиленной охраной. Минимум двенадцать человек, из них четверо со стрелковым оружием.

Третье. Крейн: Рост действует как командир боевой группы, а не как политик. Четверо магов без знаков при нём – это отряд, а не свита. Гильдия должна официально объявить их вне закона, иначе при столкновении мы окажемся стороной, убившей «неопознанных путников», а не стороной, защитившей коронный обоз.

Арморн ди Валье.

P.S. Первая тигельная сталь получена. Ковка освоена. Через неделю ожидаю первый стальной ствол.»

Я перечитал. Сложил. Запечатал.

Постскриптум был не для Ренарда. Он был для Крейн. Пусть знает, что Валье не просто обороняется. Валье строит. Каждый день, под угрозой, под давлением, под тенью пяти фигур на тракте. Строит будущее, которое Рост хочет уничтожить.

И каждый день, которого Рост не ударит, будущее становится на один стальной слиток ближе.

Я отложил конверт. Достал другой лист. Написал: «Инструкция по закалке и отпуску стальных заготовок. Баронство Валье. Редакция первая.»

Температура ковки. Количество ударов. Режим нагрева. Масло для закалки. Температура отпуска. Цвет побежалости. Всё, что Бурт узнал за три дня, уложенное в регламент, который можно передать другому мастеру.

Если Бурта не станет. Если меня не станет. Если завтра пятеро теней сойдут с тракта и ударят по баронству, и мы проиграем. Регламент останется. Бумага переживёт людей.

На «Прометее» документация была рутиной. Здесь она была страховкой. Каждый записанный рецепт, каждый зафиксированный параметр, каждая зарисованная деталь – это кусок знания, вынутый из одной головы и положенный туда, где его может найти другая.

Виктор Громов всю жизнь писал документацию и ненавидел её. Арморн ди Валье писал документацию и знал, что однажды она спасёт то, ради чего он живёт.

Свеча догорала. Вторая за вечер. Я зажёг третью.

За окном было темно. На гребне холма стоял часовой. У литейки тлел огонь: Серт готовил формы на завтра, даже ночью. В казарме спала учебная группа. На лавке у кузни, укрывшись старым плащом, спал Зир. Завтра утром он снова встанет к фурме и даст пять часов горячего ветра.

А где-то в полутора днях пути на западе, у скалы над Кривым оврагом, пятеро людей сидели у костра и смотрели на восток. Все пятеро были опасны. Четверо – как боевые маги. Пятый – Рост.

Я написал последнюю строку в регламенте, закрыл чернильницу и потянулся.

Четвёртый слиток завтра. Впайка эфирита послезавтра. Первый стальной ствол через десять-двенадцать дней. Обоз через шесть дней.

Шесть дней. Шесть слитков. Шесть ночей, каждая из которых может закончиться огнём на склоне и грохотом, который услышат на другом конце Аркена.

Арморн ди Валье задул свечу и лёг на кровать.

Виктор Андреевич Громов лежал в темноте и считал дни.