Врач измерил мне давление дважды. После первого раза он постучал пальцем по прибору, проверил трубку и затянул манжету сильнее.

– Лежать можете?

– Уже лежу.

– Значит, ещё полежите.

Он накинул мне на плечи серое одеяло и велел охраннику снять наручники. Следователь не согласилась. Они спорили у двери фургона, пока Коля подал здоровой рукой стакан воды и смотрел, как тот дрожит у меня в пальцах.

В конце концов наручники сняли. Охранник остался рядом.

– В больницу, – сказал врач. – Переохлаждение, истощение, ожог кисти. И мне не нравится пульс.

– Я поеду с ним, – сказал Коля.

– Вас кто выпустил из палаты?

– Я расписался.

– Обратно распишетесь.

Коля поехал следом в служебной машине. Меня уложили на узкую койку в санитарном фургоне, укрыли вторым одеялом и закрепили ремнём. Ремень пах мылом и старой резиной. За стенкой работал двигатель. Колёса попадали в выбоины, и каждый толчок отзывался в рёбрах.

Я закрыл глаза. Вместо двора Валье видел мокрый бетон. Вместо мехов слышал мотор. Организм пытался решить, от чего ему дрожать: от холода, усталости или того, что знакомые звуки снова стали настоящими.

В приёмном покое у меня забрали одежду. Куртку, рубаху и сапоги сложили в отдельные мешки. Женщина в белом халате долго рассматривала ручные швы на рубахе, потом написала что-то на бирке.

– Фамилия?

– Громов.

Она посмотрела на лист, который передал врач с полигона.

– Здесь написано: личность не установлена.

– Имя я назвал.

– Запишу со слов.

Она спросила дату рождения. Я ответил. Перо остановилось.

– Сколько вам лет?

– Сорок пять было.

– Было?

– До аварии.

Женщина отложила перо и позвала дежурного врача.

Меня взвесили, осмотрели, перевязали ладонь. Врач ощупал затылок, плечи, живот и велел согнуть ноги. Я поднял правую, потом левую. Колени двигались свободно.

– Болит?

– Нет.

Я снова согнул и выпрямил обе ноги. Колено не болело. В прежнем теле я вставал с кровати осторожно, сначала перенося вес на здоровую ногу. В теле Арморна эта привычка постепенно исчезла. Лишь теперь, на земной больничной койке, я вспомнил о ней и понял, что старая травма осталась вместе с моим прежним телом.

– Что-то не так? – спросил врач.

– Раньше болело колено.

– Следов старой травмы нет.

– Я знаю.

Он посмотрел на меня внимательнее, но продолжил осмотр.

На стене висел календарь. Я прочёл число, месяц и год. Потом попросил врача назвать дату вслух.

– Вы её видите.

– Назовите.

Он назвал.

Четыре дня. От вспышки на полигоне до моего возвращения прошло четверо суток. Я успел прожить другую жизнь, принять баронство, построить оружейный двор, похоронить людей и оставить Валье без себя. Здесь не закончилась даже рабочая неделя.

– Потеря памяти? – спросил врач.

– Нет. Наоборот.

Мне дали больничную рубаху и отвели в палату с одним окном. У двери сидел охранник. Коля добился, чтобы его пустили на пять минут, но задержался на двадцать.

– Они вызвали начальника испытаний, – сказал он. – И кого-то из безопасности.

– Правильно.

– Вы так говорите, как раньше.

– Я и раньше говорил правильно.

Коля дёрнул уголком рта. Тут же поморщился и поправил перевязь.

– Рука?

– Ушиб и трещина. Заживёт. Лицо осколком задело.

– Остальные?

– На площадке больше никого не было. Вы нас выгнали за ограждение перед пуском. Потом вернулись к мишени.

Он запнулся на последнем слове.

– Моё тело нашли?

– Нашли то, что осталось.

Я кивнул. Спрашивать дальше не требовалось.

Коля долго всматривался в моё лицо, но знакомых черт найти не мог. На Землю я вернулся в теле Арморна, и теперь он видел перед собой молодого человека, которого прежде никогда не встречал. Узнать Виктора Коля мог только по голосу, словам и общим воспоминаниям.

– Поспите, – сказал Коля. – Утром снова начнут спрашивать.

Он оказался прав.

Следователь пришла после обхода. На этот раз она произнесла фамилию медленно. Я запомнил, но в мыслях продолжал называть её следователем. С ней вошли начальник испытаний и мужчина из службы безопасности. Коля сел у окна. Ему разрешили присутствовать при разговоре, запретив отвечать за меня.

На стол положили чистую бумагу, мою фотографию, снятую ночью, и карточку с отпечатками.

– Начнём сначала, – сказала следователь. – Назовите себя.

– Виктор Андреевич Громов.

– Громов Виктор Андреевич погиб четыре дня назад на полигоне. Его личность подтверждена.

– Я знаю.

– Ваши отпечатки не совпадают с его служебной карточкой.

– Они и не должны совпадать.

– Почему?

– Потому что тело другое.

Начальник испытаний отвёл глаза. Мужчина из безопасности ничего не записывал.

Следователь спросила, где я находился последние четыре дня. Я ответил, что для меня прошло несколько лет. Назвал Аркен, Валье, Олафа и Бурта. Не стал перечислять войны, суды и мёртвых. Для первого протокола хватало того, что я утверждал невозможное.

– Каким образом вы оказались на закрытой площадке?

– Через раму.

– Какую?

– Стальную. С медными переходами и материалом, которого здесь нет.

– Кто её построил?

– Бурт и Зир. Проверяла Крейн.

Следователь записала имена по буквам.

– Где они находятся?

– По другую сторону.

– Сторону чего?

– Не знаю.

Это был честный ответ. Он ей не понравился.

Мужчина из безопасности положил на стол чёрную тетрадь. Я узнал потёртый угол обложки. Тетрадь лежала у меня в нижнем ящике рабочего стола до испытания.

– Ваша? – спросил он.

– Была моей.

– Что внутри?

– Расчёты задержки, схема кабельной линии и замечания по пульту. На последней странице карандашом нарисован четвёртый контакт реле. Внизу написано: «Проверить холодным пуском». Через две строки: «Коля, заменить разъём до пятницы».

Мужчина раскрыл тетрадь с конца. Начальник испытаний наклонился к странице.

– Запись есть, – сказал он.

– Тетрадь уже исследовали, – напомнила следователь. – Содержание могло стать известно постороннему.

– Тогда спросите то, чего там нет.

Она посмотрела на Колю.

– Николай, задайте вопрос.

– Я не готовил вопросов.

– Подготовьте сейчас.

Коля потёр переносицу. Потом посмотрел на меня.

– Почему вы запретили переписывать мою первую объяснительную?

– Время на листе совпадало с журналом пульта. Если бы ты переписал её после обеда, появилась бы вторая версия с другой отметкой. Кофейная клякса делу не мешала.

– Я чай пил.

– После объяснительной. До неё пил кофе.

– Ладно.

Следователь подняла руку.

– Это уже звучало ночью.

– Тогда другое, – сказал Коля. – Что вы спрятали в шкафу после первой недели испытаний?

– Ничего. Это ты спрятал треснувший разъём в нижний ящик пульта.

– Он был не треснувший.

– Защёлка не держала. Я помню.

Коля покосился на следователя.

– Об этом я никому не говорил. В журнал не заносили. Виктор Андреевич заставил меня заменить разъём, а старый выбросил при мне.

– Кто ещё мог знать?

– Никто.

– Вы уверены?

– Да.

Мужчина из безопасности спросил меня о последовательности подготовки смеси. Я ответил. Потом он изменил одно значение и попросил повторить. Я указал ошибку. Начальник испытаний задал вопрос о старом стенде, снятом с работы два года назад. Я назвал причину, номер лопнувшего крепления и фамилию мастера, который пытался заварить трещину вместо замены.

Вопросы продолжались больше часа. Некоторые ответы лежали в документах. Некоторые знали живые люди. Ни один не мог объяснить мои руки, лицо и возраст.

Следователь перечитала запись.

– У нас есть человек, обладающий закрытыми сведениями и личными воспоминаниями погибшего Громова. У нас нет подтверждения, что вы являетесь им.

– Так и пишите.

– Уже написала.

Коля подался вперёд.

– Я не знаю, как это произошло. Но это Виктор Андреевич.

– Это ваше мнение, – сказала следователь.

– Это моё показание.

Она добавила строку в протокол и дала ему подписать.

Мерку принесли после обеда. Прозрачный пакет был запечатан новой полоской бумаги. Рядом лежало заключение: сталь, медь, следы угля и масла, фабричной маркировки нет. К аварийному оборудованию полигона предмет не относился.

– Объясните назначение, – сказала следователь.

– Это контрольная мерка.

– Похожая на линейку?

– Только внешне.

Она положила пакет на белую простыню. Через прозрачную плёнку были видны насечки и тонкая медная линия.

– Бурт сделал её, когда мы подбирали глубину паза в стальной заготовке. Перед укладкой меди мерку прикладывали к краю. Если глубина доходила до этой риски, переходный слой ложился на нужное место.

– Переход между чем и чем?

– Между сталью и эфиритом.

– Что такое эфирит?

– Минерал, который взаимодействует с даром.

– С каким даром?

Я посмотрел на свои пальцы.

– Здесь его нет.

Следователь не стала спорить. Она отметила ответ и спросила, почему риска сделана из меди.

– Краска быстро стёрлась бы, а обычную царапину забили бы нагар и масло. Поэтому Бурт впаял в мерку тонкую медную полоску. После работы мерку очищали, и контрольная отметка снова была хорошо видна.

Коля рассматривал пакет с другой стороны.

– Одна мерка на всю мастерскую?

– Сначала одна. Потом размер перенесли в прижимы, калибры и рабочую книгу. Для каждой операции сделали свой шаблон. Эта пластина перестала быть единственным эталоном.

– Тогда зачем вы её взяли?

– Бурт отдал.

Я вспомнил кладовую, винты на башмаках и его руки, чёрные под ногтями. Он спросил, возьму ли я мерку. Потом сказал, что второй делать не станет.

– Почему? – спросил Коля.

– Потому что одна уже есть.

Следователь подняла глаза от протокола.

– Это не объяснение.

– Для мастера объяснение. Две мерки, сделанные вручную, могут немного различаться. Тогда одна мастерская получит две правильные глубины. Мы уже платили за такую ошибку: детали, изготовленные по двум копиям одного размера, перестали подходить друг к другу.

– Но вы унесли исходную мерку.

– К тому времени производство от неё не зависело. Бурт перенёс размер в оснастку и записал каждую операцию. Мерка выполнила работу.

Следователь записала и закрыла папку.

Бурт, скорее всего, говорил только о железе. Он почти всегда говорил только о железе. Но здесь его слова стали шире. Не нужно делать замену тому, что существует. Нужно признать исходное и точно передать дальше всё, что должно работать без него.

Я не стал объяснять это людям у койки. Для протокола хватало стали, меди и глубины паза.

Мерку унесли обратно. Коля проводил пакет глазами.

– Вернут?

– Когда закончат проверку.

– А если не вернут?

– Размер я помню.

Он хотел ответить, но передумал.

В больнице я провёл двенадцать дней. Первые три спал дольше, чем бодрствовал. Переход не оставил переломов, но забрал силы. Ладонь заживала быстрее, чем ожидал врач. Ожог сохранился. На рентгеновских снимках не нашлось старых травм, которые должны были остаться у Виктора Громова.

Следователь приходила ещё четырежды. Один раз с психиатром, два раза с людьми из института, последний раз одна. Она не пыталась заставить меня отказаться от своих слов. Ей требовалось понять, можно ли оставить меня без охраны.

– Сбежать хотите? – спросила она.

– Куда?

– Вы лучше меня знаете.

– Вернуться в Валье я не могу. Переход сработал один раз, а здесь нет ни рамы, ни эфирита. Бежать мне некуда.

Она записала и это.

После выписки Коля снял мне комнату возле трамвайного депо. Принёс одежду, старый электрический чайник и две кружки.

– Скажи, сколько я тебе должен.

– Нисколько.

– Коля.

– Вы спасли мне жизнь, Виктор Андреевич. Дайте теперь мне помочь вам.

Восемь месяцев ушли на то, чтобы государство перестало называть меня неизвестным хотя бы в каждом втором документе.

Три медицинские комиссии согласились, что моему телу чуть больше двадцати лет и оно не принадлежит погибшему Громову. Две проверки подтвердили, что я знаю его работу, подпись, привычки и людей. Ни одна комиссия не написала в заключении про другой мир. Следователь выбрала осторожную формулировку: происхождение сведений не установлено.

Суд не воскресил Виктора Громова. Он установил, что живой человек без найденной прежней записи вправе пользоваться именем, которым представился, пока не доказано преступление. Дату рождения поставили по медицинской оценке. Временное удостоверение не связывало меня юридически с погибшим инженером. Имя совпадало. Остальное пришлось начинать заново.

Доступ к полигону мне не вернули. В институт тоже не взяли. Начальник испытаний дважды беседовал со мной, а затем сказал, что человек с неподтверждённым прошлым не может работать с закрытыми материалами.

– Правильно, – ответил я.

Он ожидал спора и растерялся.

Работу нашёл Коля. При заводе была небольшая испытательная мастерская, где собирали стенды для проверки насосов и запорной арматуры. Им требовался слесарь, умеющий читать чертежи и не закрывающий глаза на брак. Диплома у меня не было. Начальник мастерской дал разобранный прижим и попросил собрать. Я вернул ему две шайбы и винт.

– Лишние? – спросил он.

– Чужие. Шайбы от другого размера, винт с сорванной первой ниткой.

На следующий день меня приняли на испытательный срок.

Мерку Бурта вернули ещё через месяц. Я расписался в получении пакета, снял бумажную полоску и впервые на Земле взял пластину голой рукой. Сталь была холодной. Медная риска царапала подушечку большого пальца. Никакого отклика.

Я завернул мерку в чистую промасленную ткань и сделал для неё простой деревянный футляр. Не выставил на стену и не положил под стекло. Она хранилась в ящике с точными инструментами, отдельно от напильников и молотков.

В тот же месяц Коля отвёз меня на кладбище.

День был пасмурным, но без осадков. После недавней оттепели земля размокла, а в тени у оград ещё лежали полосы серого снега. Коля шёл впереди и всё время придерживал повреждённую руку. Перевязь он уже снял, однако плечо не поднималось полностью.

Моя могила находилась у дальней дорожки. На камне стояло знакомое имя, под ним две даты. С фотографии смотрел мужчина сорока пяти лет с усталым лицом и коротко остриженными волосами. Снимок взяли из пропуска. Я помнил день, когда его делали: фотограф трижды просил не щуриться, а лампа била прямо в глаза.

Коля остановился в двух шагах.

– Я могу подождать у дороги.

– Останься.

На плите лежали засохшие цветы. Я убрал с фотографии мокрый лист. Камень был шершавым и холодным. Мне не требовался дар, чтобы это понять.

– Вас в закрытом гробу хоронили, – сказал Коля. – От института пришли почти все.

– Хорошо.

– Что хорошо?

– Что пришли.

Он опустил голову.

– Меня там не должно было быть. У заряда.

– Не должно.

– Если бы я сразу увидел индикатор...

– Ты не увидел. Я увидел.

– Вы из-за меня туда побежали.

– Да.

Коля ждал продолжения. Я провёл пальцем по выбитой фамилии.

– Я жалею, что допустил испытание с неисправным пультом. Но о том, что вытолкнул тебя за бетонный блок, не жалею. В те три секунды это было единственное правильное решение.

Он выдохнул через нос и отвернулся к дорожке.

Мы постояли ещё немного. Я не прощался с человеком на фотографии. Он никуда не уходил отдельно от меня. Его колено болело по утрам, он ругал Колю за разъём, знал устройство пульта и однажды побежал быстрее, чем позволяли лёгкие. Всё это осталось со мной. Так же, как двор Валье, запах угля и голос Бурта.

– Пойдём, – сказал я.

– Куда?

– В мастерскую. У нас прижим заедает после третьего цикла.

– Сегодня выходной.

– Поэтому никто не будет мешать.

Коля впервые за весь день улыбнулся.

В мастерской пахло эмульсией, железной стружкой и краской. За окнами темнело. Я включил два ряда ламп, открыл шкаф с инструментом и достал журнал стенда. Коля поставил чайник на крайний стол.

Прижим действительно заедал. После третьего цикла направляющую уводило в сторону, и ползун тёрся о левую щёку. Мастер дневной смены подложил тонкую прокладку. На один запуск её хватило.

– Можно подточить щёку, – сказал Коля.

– Можно. Тогда следующий прижим сделают по той же неверной мере.

Я снял ползун, очистил направляющую и проверил её микрометром в трёх местах. Отклонение начиналось у второго крепёжного отверстия. Разница была небольшой, но под нагрузкой направляющая нагревалась и расширялась. Зазор между ней и ползуном исчезал, поэтому ползун тёрся о левую щёку и заедал.

Коля принёс ведомость партии. На складе лежало ещё пять таких направляющих.

– Все возвращать?

– Сначала проверить все пять. Если размер повторяется, возвращать партию и шаблон.

– Начальник будет ругаться.

– Утром. Сейчас его нет.

Мы проверили детали. Четыре имели то же отклонение, пятая оказалась годной. Я отметил номера мелом и положил брак отдельно. Коля заполнил возвратный лист, оставив пустой графу причины.

– Что писать?

– После второго крепёжного отверстия направляющая на четыре сотых миллиметра толще, чем указано в чертеже. Проверьте шаблон, по которому обрабатывали эту партию.

Коля перенёс формулировку в возвратный лист. Пока я устанавливал годную направляющую на стенд, он открыл нижний ящик и достал футляр с меркой Бурта.

– В институте её измерили и сфотографировали со всех сторон, – сказал он. – Если она потеряется, по этим данным можно сделать точную копию.

– Чертёж с размерами сохранить надо. Саму копию пока делать незачем.

– Почему?

Я открыл футляр. Стальная пластина лежала на промасленной ткани, медная риска темнела возле третьего деления.

– Две мерки могут немного различаться. Если пользоваться обеими, у мастерской появятся два исходных размера. Все копии должны сверяться с одним оригиналом, а он у нас есть.

Именно это имел в виду Бурт, когда отказался делать вторую мерку. Для него речь шла о точности работы. На Земле я услышал в его словах ещё один смысл. По документам Виктор Громов погиб, а внешне я стал другим человеком. Но память и прожитая жизнь остались со мной. Прежнее тело не требовалось, чтобы оставаться собой.

Коля кивнул и убрал футляр обратно в ящик.

Я закрыл футляр и убрал его обратно. Для направляющих у нас был микрометр, утверждённый шаблон и ведомость допуска. Чужая мерка не должна была становиться вторым земным эталоном. Она уже выполнила свою работу и пересекла расстояние, которое ни один прибор здесь не мог измерить.

Чайник отключился. Коля разлил воду по кружкам, пока я возвращал годную направляющую на стенд. Ползун прошёл полный ход без скрежета. Мы повторили цикл. Потом ещё раз, уже под нагрузкой.

Я записал температуру, число ходов и результат. Возвратный лист положил рядом, чтобы утром мастер не успел отправить остальные детали в сборку.

На первой странице нового журнала оставалась незаполненная строка. Я поставил дату, номер стенда и открыл графу «ответственный».

Рядом лежала закрытая коробка с меркой Бурта. Я взял перо и написал: Виктор Андреевич Громов.

Конец.