Последнее, что я помню – запах горелого пластика и боль в груди.

Полигон номер семь, испытания термобарической смеси. Я стоял в полусотне метров от мишени и смотрел в бинокль, как лаборант Коля – мальчишка, только из университета – возится у пульта. Индикатор мигнул красным. Я понял раньше всех: таймер сорвало, до детонации три секунды вместо тридцати. Коля стоял в пяти метрах от заряда.

Я побежал. С больным коленом, с одышкой, в свои сорок пять. Успел вытолкнуть парня за бетонный блок. Сам – не успел.

Вспышка. И темнота, провалом, без перехода.

Потом – другая боль. Тупая, пульсирующая, будто кто-то от души треснул по затылку дубиной. Чужие голоса. Запах гари, но не химической, а деревянной.

Я открыл глаза.

Надо мной висело низкое серое небо в дыму. Я лежал на спине на булыжной мостовой и пытался сообразить, где я. Голова раскалывалась. Во рту привкус крови. Тело казалось чужим – слишком лёгким, слишком молодым.

Я попытался сесть. Руки дрожали – не от страха, от слабости. Тонкие, мальчишеские. Эти руки никогда не держали ничего тяжелее книги.

– Господин! Господин, вы живы?!

Рядом со мной на колени упал какой-то мужик лет пятидесяти. Седая щетина, бельмо на левом глазу, старый шрам через бровь и щёку. Кожаная куртка, на боку короткий меч в деревянных ножнах.

– Господин Арморн! – он схватил меня за плечи и встряхнул. – Очнитесь, именем всех богов!

Арморн.

Имя ударило изнутри, и вместе с ним хлынула чужая память. Не моя – но теперь и моя тоже. Целый мир сложился в голове за пару секунд.

Барон Арморн ди Валье, семнадцать лет. Наследник крошечного баронства Валье на восточной окраине королевства Аркен. Мать умерла три года назад от лихорадки. Отец – месяц назад, кинжалом в спину, от наёмника, которого нанял сосед, граф Маурицио Черро. Земли небогатые, долги огромные, крестьян семь десятков душ – половина едва годится на работу. И вот теперь нас взяли в осаду прямо во дворе замка.

Замок, впрочем, было громко сказано. Скорее, укреплённая усадьба: каменный донжон три на четыре сажени, деревянный частокол, конюшня, кузня, амбар. Сейчас частокол горел в двух местах, и через дыры лезли вооружённые люди.

– Встать, – сказал я. Голос вышел тонкий, незнакомый, но твёрдый.

Мужик с бельмом – Олаф, всплыло из памяти, дядя Олаф, брат матери, бывший наёмник – поднял меня на ноги. Я огляделся.

Во дворе человек десять. Серые куртки, разное оружие. Четверо моих крестьян с вилами и дубинами пятились к донжону. Один уже лежал и не двигался.

– Сколько их? – спросил я Олафа.

– Снаружи ещё человек двадцать, – он сплюнул кровь. – Ворота держат. Пока.

– Пока, – повторил я.

Голова работала странно. С одной стороны – паника, чужое тело, чужой мир. С другой – то самое холодное спокойствие, которое всегда приходит на полигоне, когда что-то идёт не по плану и нужно решать. Двадцать лет учишься так думать.

Четверо против десяти, и это без двадцати снаружи. Я в счёт не иду – у этого тела семнадцать лет и ни одного настоящего боя за плечами. Фехтованию учили, да, но через пень-колоду: Арморн предпочитал торчать в библиотеке, читая старые трактаты о магии.

Хорошо, что у меня есть кое-что вместо клинка.

Кузня. Там горн, там масло, там металл. Через полчаса частокол прогорит, и тогда совсем плохо.

– Олаф. В кузне есть масло?

Он посмотрел на меня так, будто я сошёл с ума.

– Масло?! Господин, нас сейчас…

– Есть масло или нет?

– Льняное. Для смазки. Бочонок, кажется, полный.

– Верёвка?

– В конюшне.

– Слушай. Нам нужно продержаться минут пять. Пусть твои отойдут к донжону и удерживают вход. Громко. Пусть орут, машут вилами – те должны думать, что мы засели там.

– А мы?

– Мы с тобой – в кузню.

Олаф смотрел на меня так, будто ждал, что я сейчас рассмеюсь и скажу, что пошутил. Потом что-то в моём лице – может, та самая инженерская уверенность, которая появляется, когда решение уже найдено и осталось только выполнить – убедило его. Он коротко кивнул и крикнул крестьянам пару слов.

До кузни мы добрались огородами, прячась за конюшней. Внутри пахло углём и железом. Горн ещё тёплый – кузнец, видно, успел убежать. На верстаке клещи, молот, заготовки. У дальней стены – бочонок с маслом, моток верёвки, несколько глиняных кувшинов.

Я работал быстро. Сорвал пробку с бочонка, понюхал – льняное, горит хорошо. Схватил три кувшина, начал переливать.

– Что вы делаете? – Олаф косился на двор.

– Аргументы делаю, – сказал я. – Намочи верёвку в масле. Нарежь на куски в локоть. Быстро.

Пока он резал, я оторвал полосы от рабочего фартука кузнеца, намотал их на горлышки кувшинов, пропитал маслом. Зажигательные снаряды, простые как палка. Такое и в древности на Земле кидали. Но здесь, судя по тому, как нападавшие лезут вперёд напролом, никто не ждёт от заваленного барончика чего-нибудь хитрее, чем попытка дать дёру через задние ворота.

– Где они сейчас?

Олаф выглянул.

– Семеро лезут к донжону. Трое у ворот.

– У ворот деревянные конструкции есть? Балки, навес?

– Засов. И навес.

– Отлично.

Я взял два кувшина. Третий сунул Олафу.

– Камни кидать умеешь?

– Умею, – буркнул он.

– Не промажь. Когда я брошу свой – поджигай и беги к донжону. Я следом.

Из горна я прихватил длинные кузнечные щипцы с раскалённым кончиком – поджечь фитиль удобнее, чем кремнем.

Семеро у донжона нас не сразу заметили. Они увлеклись: крестьяне орали из-за двери и тыкали вилами в щели. Я подошёл шагов на двадцать, поджёг фитиль и метнул первый кувшин в плотную группу.

В армии я не служил. Но двадцать лет на полигоне учат чувствовать, как летят предметы.

Кувшин описал дугу и разбился точно посреди группы. Огонь вспыхнул не сразу – льняное масло всё-таки не бензин. Но загорелся. Хорошо.

Крик. Один из нападавших превратился в живой факел и начал кататься по земле. Остальные шарахнулись. Второй кувшин я бросил под ноги тем, кто рванул в мою сторону – не поджёг, просто разлил масло. Двое поскользнулись, один явно вывихнул ногу.

Олаф не подкачал – швырнул свой под навес над воротами. Сухое дерево занялось мгновенно.

– К донжону!

Мы добежали. Крестьяне втащили нас внутрь, навалили засов. Снаружи орали, кто-то кричал «вода!», кто-то матерился отборно.

Олаф долго смотрел на меня и наконец проговорил, тяжело, как будто слово ему мешало:

– Не думал, господин, что вас так учили.

– Меня вообще не так учили, – сказал я. – Что у нас с водой и едой?

Следующие два часа мы держались. Нападавшие ещё дважды пробовали сломать дверь донжона – сначала бревном, потом просто навалившись. Оба раза мы лили со второго этажа кипяток через специальные узкие бойницы, не для стрельбы, а как раз для этого, объяснил Олаф. Третий приступ отбили камнями с крыши.

Потом нападавшие отступили. То ли решили подождать до утра, то ли сообразили, что быстрого результата не будет.

Я сидел у окна второго этажа и смотрел на пустой двор. Тела убрали, кровь на булыжнике осталась – большие чёрные пятна, в которых дёргались отблески догорающего частокола. Голова болела ровно и тупо, как у пьяного на третий день.

Виктор Андреевич Громов, главный инженер, больше не существует – это я понимал, и это, как ни странно, было первое, что встало в голове на место. Дальше уже хуже. Парень, в чьё тело меня засунуло, тоже, видимо, был при смерти, когда я въехал – иначе бы я не въехал. Куда делась его душа, я не знал. Ну и хорошо, что не знал.

Мир, между тем, был настоящий. Запах горелого дерева, ноющие колени, вкус крови во рту – слишком много мелких, ненужных деталей для бреда. Я не дома.

И в этом доме есть магия.

Главарь нападавших – тот самый, с которым крестьяне столкнулись у ворот в самом начале – метнул во двор «огненную стрелу». Так это называла память Арморна. Сгусток пламени с кулак, прожигающий деревянный щит насквозь. Не фокус. Боевая магия.

И этот же тип отделался от моего горящего кувшина одним движением руки – поставил перед собой ладонь, и пламя раздвинулось в стороны, не коснувшись его. Защитный щит, инстинктивный или заученный – неважно. Важно, что мои самодельные снаряды против него ничего не дадут.

Значит, надо искать другое.

Значит, надо думать о том, как убить мага.

– Господин. – Олаф сел рядом. – Они ушли. Но вернутся.

– Знаю.

– Нам нужна помощь. Если послать гонца к…

– К кому? – перебил я. – Соседи под Черро ходят. Король далеко, пока гонец доедет – нас уже закопают. Гильдия Магов с нашими долгами разговаривать не станет.

Олаф долго молчал.

– Тогда как?

– Сами справимся.

Он смотрел на меня странно. Потом кивнул – медленно, как будто принимал решение, которое уже давно созрело.

– Что нужно делать?

Той ночью я почти не спал. Лежал на жёстком тюфяке, слушал, как трещат остатки частокола, и думал.

Что я знаю о пороховом оружии? Хватит. По работе изучал историю взрывчатки. Чёрный порох – это семьдесят пять частей калиевой селитры, пятнадцать частей древесного угля, десять частей серы. Знание старое, никакого секрета. Селитра выводится из навоза и мочи при правильной выдержке. Сера встречается у вулканов или в колчеданных рудах. Уголь – вообще не вопрос.

Казалось бы – бери и делай. Но была одна загвоздка, и она не давала уснуть.

Эфир.

В памяти Арморна нашлись обрывки лекций старого учителя: мир пронизан невидимой субстанцией, которая питает магию. Где эфир густой – магия сильна, где жидкий – слаба. Пограничные земли, где находилось баронство, на эфире были богатые. Поэтому здесь и вылезала всякая нечисть из Пустошей. И поэтому Граф так упёрся.

Но если эфир так влияет на магию, он, скорее всего, влияет и на химию.

Я когда-то читал – давно, ещё в студенчестве – про то, как одни и те же реакции в разных условиях идут по-разному. Если местный эфир стабилизирует или, наоборот, ломает определённые молекулярные связи, обычный земной порох может либо вообще не сработать, либо рвануть непредсказуемо. Просто скопировать рецепт не выйдет.

Нужно адаптировать его под местные условия.

И вот тут пришла та самая идея.

У меня есть магия. Жалкая, никчёмная – но есть. «Дар малого изменения», как значилось в документах Академии, куда Арморна приняли два года назад и откуда выгнали через семестр (платить было нечем). На бумаге это означало способность слегка менять физические свойства неживых материалов на расстоянии вытянутой руки. На практике – Арморн умел чуть нагреть камень, выровнять кусок мягкого металла, снять ржавчину с гвоздя.

С таким даром идут учётчиками в лавки.

А я собирался изменить с его помощью молекулярные связи прямо в момент горения пороха. Стабилизировать процесс. Заставить смесь работать в густом эфире.

Идея, скажем прямо, безумная. Но никто из местных магов её даже не рассматривал – просто потому, что химию никто из них никогда не изучал.

Я закрыл глаза и попробовал почувствовать дар. Это оказалось до смешного просто – как пошевелить пальцем, о котором забыл. Где-то в груди тёплое, пульсирующее. Чужое, но уже моё.

Я протянул руку к ржавому гвоздю, торчавшему из стены над кроватью. Сосредоточился. Потянул.

Ржавчина исчезла. Гвоздь стал чистым.

Секунды три, и почти ничего из запаса маны.

Вопрос был в другом. Смогу ли я работать тоньше – не просто снимать ржавчину, а чувствовать структуру вещества и менять конкретные связи.

Я закрыл глаза и стал смотреть на гвоздь иначе. Не как на кусок металла, а как на… решётку. Не зрительно – скорее, как ухом ловишь дрожь струны. Дар как будто давал возможность «слышать» структуру.

Я зацепил один узел. Решётка дрогнула.

Это было похоже на игру на незнакомом инструменте. Когда ты музыкант и понимаешь теорию, но руки ещё не привыкли.

В темноте я тихо выругался. От облегчения.

Утром я позвал Олафа и троих крестьян, которые казались мне самыми сообразительными. Один из них – рыжий здоровяк по имени Бурт – оказался сыном кузнеца. Это была удача.

– Слушайте, – сказал я, когда мы собрались в кузне. – То, что я скажу, прозвучит странно. Прошу не перебивать и вопросов пока не задавать.

Они переглянулись. Кивнули.

– Мы не выживем, если будем защищаться вилами. Нападавшие вернутся, их будет больше, и среди них будет маг. – Я выдержал паузу. – Я собираюсь сделать оружие, которое убивает магов.

Бурт открыл рот и закрыл.

Олаф не дрогнул лицом – только правая рука чуть сжала рукоять ножа.

– Это потребует времени. И работы – тяжёлой и непривычной. Я буду объяснять. Вы будете делать.

– Господин, – осторожно сказал Олаф. – Оружие против магов – это магическое оружие. Стоит целое состояние. У нас…

– Это будет не магическое оружие, – перебил я. – Это будет лучше.

Я поднял с верстака кусок угля.

– Вот с этого и начнём.

В тот же день я провёл первую в этом мире лекцию по химии – без слова «химия», конечно. Я говорил просто: вот вещества, при смешивании дают огонь и силу. Буду называть их по именам. Первое – белая соль из навоза. Второе – сера, жёлтый камень. Третье – уголь.

Бурт слушал с лицом человека, который не понимает половины, но изо всех сил старается. Олаф слушал так, как солдат слушает приказ – не вникая в смысл, запоминая суть: что нужно сделать, в каком порядке.

К вечеру у меня было задание для каждого. Олаф отправлялся в деревню собирать старый навоз из конюшен – именно старый, не свежий, там уже идёт нужный процесс. Бурт получил инструкции по поиску серного колчедана в старой шахте на краю баронства. Двое других занялись углежжением – я объяснил, как делать яму для выжигания.

Сам я сел за стол и начал рисовать. Не буквами – с местным алфавитом я ещё не освоился – а схемами. Простейший ствол для аркебузы: прямая железная труба, запальное отверстие, ложе.

Дар позволит мне выровнять внутреннюю поверхность ствола. Без раковин, без трещин. Это была главная проблема ранней артиллерии на Земле – стенки рвались на неровностях. Здесь её не будет.

Я смотрел на чертёж и думал.

Маги в этом мире, видимо, давно уже воюют только друг с другом. От огня, от молнии, от чужого заклятия у них защита есть. От свинцового шарика, летящего просто потому, что его пихнули порохом, – нет. Зачем им такое.

За окном садилось солнце. На горизонте горела деревня – не моя, соседняя, судя по направлению. Граф давил всех, кто мешал.

Я закрыл тетрадь и долго сидел в темноте, слушая, как где-то внизу храпит Олаф. В груди тихо гудел дар – никчёмный, смешной, тот самый, на который Академия не пожалела даже пяти серебряных, чтобы выгнать парня обратно. Я попробовал его ещё раз, на пробу. Гвоздь над кроватью был чист и тёпл на ощупь.

Заснул я только под утро.