Едва наступила ранняя осень, когда в Цитадель привезли тяжелораненого каменщика по имени Томас. Трагедия началась с того, что на него обрушилась часть строящейся крепостной стены. Тяжело вздымавшаяся грудная клетка была раздавлена, дыхание клокотало, а его сердце затухало, срываясь на хаотичные, хриплые обрывки. Его личная симфония жизни распадалась на глазах.

Поскольку лекари Ордена были заняты на Синхроне в Главном Зале, то в лазарете был лишь испуганный дежурный адепт и Элиан, таскавший чистые бинты.

Неподвижный, раненый Томас хрипел. Отекшее лицо посинело, пульс едва прощупывался. Медленно Элиан подошел к нему и прислушался. Сперва вкус симфонии умирающего казался ужасен — как тухлое мясо, смешанное с пеплом. Уже через несколько аккордов в этой горечи проступила медовая сладость — угасающая мелодия сопротивления, которая упрямо не хотела гаснуть.

— Его сердце останавливается! Сперва нужен тон регенерации и стимуляции мышц, — испуганно прошептал дежурный адепт, перебирая целительские камертоны. — Странно, я, я не могу поймать его базовую ноту. Хоть убей, она слишком сложная. Сделав хоть один неверный шаг, я убью его на месте!

Перестав дышать, Элиан посмотрел на умирающего. Сперва он чувствовал, что базовая нота плоти этого человека была похожа на вкус спелой, сочной груши, но сейчас эта груша гнила. Едва взглянув, он четко знал, какой оттенок вкуса нужно добавить, чтобы заставить грушу пахнуть медом, а сердце биться вновь.». Необычайный дар сомелье кричал внутри него, требуя действия.

Резким движением Элиан выхватил из рук адепта регулируемый серебряный камертон и сказал:

— Отодвинься, черт тебя подери!

— Остановись? Положи на место! Что ты делаешь, ущербный, мы не имеем права!

Что-то неуловимое шевельнулось в душе Элиана. Остановить эту навязчивую идею об избавлении от гнилостного привкуса он уже не мог — она завладела его мыслями. Тут же интуитивно он подкручивал колесико камертона, ища на языке точное ощущение. Вот она, ту самая недостающую сладость, которая сбалансирует гниль и запустит мотор жизни.

Теплый луч света мягко лёг на камертон, окутав его нежным золотистым сиянием. Тотчас инструмент заиграл в полумраке, словно живое существо, покрытое тонкой дрожащей дымкой. Уткнувшись взглядом, дежурный адепт замер в изумлении, не в силах отвести глаз от этого запретного ритуала.

Встряхнув головой, чтобы сбросить наваждение гнилостного вкуса, Элиан решительно замахнулся. Отбросив сомнения, он ударил по камертону и поднес его к груди каменщика.

Интенсивный звук пошел в плоть. Теплая медово-золотая вибрация проникла глубоко в грудную клетку Томаса. Потеряв силу, хрип на секунду прекратился. Чётко поймав нужную частоту, сердце мощно и ровно толкнуло кровь по сосудам. Оттенок синевы начал уходить с лица раненого, дыхание постепенно выровнялось. Потекли слезы радости, и Элиан возликовал — у него получилось! Став преградой смерти, он спас человека от неминуемой гибели!

Но он не учел Второго Закона во всей его безжалостности. Человек — это сложнейшая, неразрывная симфония. Изменяя частоту сердечной мышцы и крови, чтобы спасти жизнь, Элиан случайно зацепил сопутствующую, высшую гармонику — ноту разума и памяти, которая резонировала в голове Томаса. Элиан не услышал этого, но почувствовал, как вкус груши на его собственном языке мгновенно превратился в леденящий, абсолютно пустой, выжженный вкус сухой золы.

Томас резко открыл глаза. Его взгляд был чистым, здоровым… и совершенно пустым.

Через час в лазарет прибежала заплаканная женщина с двумя маленькими детьми — семья Томаса. Они бросились к его кровати, плача от радости, что глава семейства выжил. Жена схватила его за руку, дети прижались к одеялу.

Томас медленно повернул к ним голову. В его глазах не было ни страха, ни радости. Одно лишь глухое непонимание.

— Томас, дорогой, слава Настройщикам, ты жив! — рыдала женщина.

Каменщик мягко, но отстраненно забрал свою руку.

— Кто вы? — тихо спросил он. Его голос был ровным и чужим. — Кто эта женщина? Кто эти дети? И… кто я такой?

Жена застыла, её лицо побелело. Дети испуганно притихли. Прибежавший на шум Мастер Варг быстро осмотрел пациента, проверил его пульс, а затем перевел тяжелый, страшный взгляд на Элиана, который всё еще сжимал в дрожащих пальцах целительский камертон.

— Ты спас ему сердце, Элиан, — глухо произнес Варг. — Но ты сдвинул частоту его ментального монолита. Ты стер его. Он жив, его легкие дышат, его кровь бежит. Но Томаса больше нет. Ты уничтожил его память, его любовь, его личность. Ты оставил его семье живой труп, который никогда их не вспомнит.

Жена каменщика разрыдалась, закрыв лицо руками. Маленький мальчик дергал отца за рукав, умоляя узнать его, но Томас лишь безразлично смотрел в потолок.

Элиан медленно разжал пальцы. Камертон с тихим, издевательским звоном упал на каменный пол. Весь его триумф превратился в кошмар. Смерть была бы милосердием по сравнению с тем, что он совершил. Его гордыня и его дар стерли человека из реальности, оставив лишь пустую оболочку.

С этого дня Элиан поклялся никогда больше не прикасаться к инструментам Ордена. Он замкнулся в себе, добровольно уйдя в самую глухую и пыльную изоляцию, которую только мог найти в Цитадели — в архив старых свитков, чтобы больше никогда никого не лечить.