Тягучая горечь сухой полыни осела на корне языка Элиана.

Подросток поморщился и отвернулся к окну, стараясь не смотреть на отца. Расположившись посреди тесной кухни глава семейства пересчитывал медные монеты и объяснял матери задержку на зерновом складе. Разочарованно Элиан признал про себя, что отец лгал. И безбожно лгал, потому что склад закрылся еще в полдень. Eдва звучало фальшивое слово, как горечь во рту парня становилась невыносимее, вызывая подкатывающую к горлу тошноту.

С окружающими он этим не делился. Жить с этим было тяжело, ведь кто поверит сумасшедшему, для которого чужие слова имели материальную, почти осязаемую текстуру?

Отовсюду на Элиана наваливался мир, похожий на безумную, беспорядочную кухню. Накатывающий весенний дождь, барабанящий по черепице, отзывался на губах леденящим, покалывающим привкусом перечной мяты. Тишину раз за разом нарушал стук кузнечного молота по наковальне, который приносил солоноватый, густой вкус свежей крови. И радостный, искренний смех младшей сестры обволакивал нёбо тягучим липовым медом.

Над ним с детства нависал страх перед собственными чувствами. Если другие дети просто жили, то Элиан захлебывался чужими эмоциями, погодой и грохотом тележных колес. Изо дня в день ему казалось, что в его голове сломалась какая-то невидимая перегородка, смешав слух и осязание в причудливый, уродливый узел.

Однако, всё изменилось в день двадцатилетия Городского Собора. Прямо на центральную площадь выкатили древний Бронзовый Колокол, который звонил лишь раз в столетие. Численность собравшихся была огромной: пришел почти весь город. Оказавшись в первых рядах, Элиан стоял прижатым спиной к деревянному помосту..

Едва монах, раскачав тяжёлый таран, на пятый раз обрушил его на колокол. Лязг!

Рефлекторно люди вокруг зажали уши от мощного, плотного гула, раскатившегося над крышами. Уши Элиана, вопреки всему, так и не уловили этого звука. Как подкошенный, он рухнул на колени, ловя ртом воздух, потому что на его вкусовые рецепторы обрушился яростный, сокрушительный поток неведомого, едкого вкуса, от которого рецепторы буквально плавились, отказываясь подчиняться разуму.

И через мгновение рецепторы обожгло терпкой ржавчиной и едкой гарью сожженных построек. И следом привкус старого, благородного вина, сменяющийся солью сотен пролитых слез и тонким ароматом сухого миндаля. Колокол не просто звенел. Ловя каждый оттенок пережитого, Элиан, испытывая глубокое потрясение, впервые в жизни попробовал на вкус тысячу лет человеческой истории.

Придя в себя посреди расступающейся, испуганной толпы, парень тяжело задышал. От перегрузки его рецепторы взорвались, он судорожно хватал ртом воздух. Дикими глазами Элиан посмотрел на стоящего над ним старого настоятеля собора и хрипло произнес:

— Вечность сохранила эту боль: ей не было спасения, здесь, прямо на этом месте, когда колокол отливали и в огне сгорела женщина. Я чувствую вкус ее пепла. Горечь, как у дикой маслины. И она кричала на этой самой частоте.

На мгновение в толпе повисла тишина, которая тут же сменилась издевательским смехом. Укоризненно посмотрев на него, старый монах лишь покачал головой, пробормотав молитву об исцелении безумного юноши. Испуганная семья поспешила увести Элиана домой, сгорая от стыда.

Три дня спустя смех утих.

Хмурыми и темными были глубокие подвалы собора, где служители, разбиравшие завалы старинных свитков, наткнулись на полусгнившую монастырскую хронику десяти вековой давности. Распухший от времени пергамент хранил кривую запись: в день первого освящения колокола вспыхнувшее масло на помосте обрекло молодую повитуху на смерть. О древнем происшествии никто в городе не имел ни малейшего понятия — оно было утоплено в глубине веков.

В тот же день к дому Элиана подъехала повозка из Белой Цитадели. Чувствуя тревогу, оцепеневшие горожане смотрели ей вслед. Лишь некоторые перешептывались, боясь накликать беду. И не подозревая главного: странный замкнутый мальчик вовсе не был безумцем. Ключи к подлинной памяти мира уже находились у него. Секреты, веками спавшие в пыли и забвении, наконец нашли того, кто способен их не просто услышать, но и почувствовать.